[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

Но что для меня было полной неожиданностью, так это фраза моего собеседника: «Мы вам верим, потому что ни один из ваших врагов, а их мнение мы выясняли тоже, не сказал о вас плохого слова». Вот и разберись теперь, что я за человек, если даже путними врагами не обзавёлся.

Начальные обороты

Заметки конструктора-серийщика
Редакция вторая, дополненная

Леонид Комиссаренко

Продолжение. Начало

Валим!

Вот уж воистину была свалка личного и производственного в эти последние два с половиной года дома. Где-то в конце 90-го я, как обычно, позвонил, находясь в командировке в Москве, домой. Звонил из самопального переговорного пункта, устроенного командировочной братией в вестибюле 6-го (замминистерского) этажа серого здания ММ на Маросейке (тогда ещё Чернышевского) 12. Вестибюль за спиной вахтёра, вход только по особому знаку в удостоверении или пропуске, народ не толпится по случаю своей малочисленности. По чьему-то недосмотру из трёх стоявших там телефонов два не были отсоединены от межгорода. Вот с них мы и повадились звонить по домам; по делам служебным можно было с молчаливого согласия хозяев звонить прямо из кабинетов министерства. Получаю от жены известие, что дочь настоятельно просила связаться в Москве с посольством или генконсульством ФРГ на предмет выяснения условий эмиграции — ходят упорные слухи, что открылась какая-то новая линия, чисто еврейская. От такого сообщения я чуть было язык не проглотил, но не из-за существа информации, а из соображений безопасности: не исключено, что этот телефон прослушивается и тогда за один только намёк о вероятной связи с посольством капстраны лишение допуска со всеми вытекающими было гарантировано. И это могло быть только началом неприятностей.

Что и говорить, слинял я из привелигированного вестибюля в мгновение ока, хотя смысла в этом бегстве уже, естественно, никакого не было. Отбежав пару кварталов от опасного места, нашел таксофон, наскрёб по карманам двушек и пошёл звонить. Узнал через справочную службу нужные телефоны, позвонил. Действительно, линия вскоре намечена к открытию, но никакие детали ещё не известны. Подробности — в начале следующего года в республиканских консульствах. А в начале следующего года сын заканчивает Военмех и предстоит ему работать в НПО «Поиск», т.е. на взрывателях. Много я приложил стараний, чтобы оставить его в Ленинграде, а теперь придётся крутить кино назад, так как покинуть эту страну он хочет первым же поездом. И прокрутил: сначала тему дипломного проекта взял конверсионную, чтобы литература не из библиотеки первого отдела, а потом и на работу устроился в какой-то шараге. А я? А что я, это же ещё только 91-й год, развал даже ещё не на слуху, а больше на нюху, так что работать надо. Даже ещё совещание в Киеве при АН УССР по укупорке из базальтового волокна. Работа обещала быть очень интересной. Но не успела. На улицы Киева повылазили какие-то недобитые бандеровцы и их совсем молодые апологеты, заводиться с которыми было элементарно опасно для здоровья, а моё внутреннее кипение выплёскивалось через край, так что еле оттащил меня однажы Е.И. Калинин от беды, когда шли мы после совещания по Крещатику.

Да что там Киев, когда в собственном коллективе один из ведущих спецов, никогда, вроде, особого интереса к Украине как таковой, не показывавший, вдруг начал с вдохновением считать, через сколько месяцев накроется Россия без украинского зерна, угля, руды и чего-то там ещё. Да и в Москве пошёл раздрай. В Минмаше после окончания рабочего дня спецы вытаскивали из портфелей и сумок факсы, подключали их к телефонным линиям и пошла писать коммерция. Кое-кто, из лучших даже, подался в предпринимательство. На хорошо подготовленную почву (сначала все расчёты только через единый расчётный центр, затем запрограммированный коллапс платежей и, как выход из него, упрощённая система денежных переводов) упали «чеченские» авизо.

Но производство ещё шло, благодаря пробиваемому ( в том числе и мной) Госзаказу. А потом грянула Беловежская пуща и 92-ой год. Пошло строительство «нэзалэжной» Украины по всему фронту. В полном соответствии с распростраёнными предрассудками о национальном характере этого народа президентом его стал один из самых хитрожопых. Много говорить не нужно, но с деньгами кинуты были все образцово-показательно. Сначала ввели купоны. Они-то и по названию не деньги, но в конце 20-го века можно было бы сообразить хоть что-то отдалённо на них похожее. Мало того, что инфляция достигала порой до 100% в день, так и подделывать их можно было детсадовским набором цветных карандашей на газетной бумаге (туалетная была в дефиците). Чем и занималось с упоением всё Закавказье. Видя такое дело, г. Кравчук решил ещё и отобрать у населения все наличные рубли. Появляется он на экране телевизора и на всю (свою) страну заявляет, что не может дать никаких гарантий тем, кто держит свои сбережения в валюте чужой страны. Намёк поняли. И понёс народ рубли в Сберкассы, принимавшие их с дорогой душой. Замечу тут, что доллары почему-то не понесли, хотя США — страна не менее чужая. А через неделю-другую, когда хитрое население догадалось о надувательстве и попыталось получить свои деньги назад — индейская национальная народная изба, фигвам то есть. И тот же президент с того же экрана на голубом глазу заявляет, что никогда не призывал он население к сдаче рублей. Вот в таком духе и продолжилась «разбудова» этой хитрой державы, в чём пришлось мне принимать самое прямое участие.

Прежде всего своё министерство обороны и министерство оборонной промышленности. В первом своё ГРАУ, во втором — департамент с отделом боеприпасов. Логично было бы ожидать комплекацию ГРАУ хотя бы из ведущих офицеров приёмок, но нет, взяли полевых командиров, в технике (в соответствии с традициями СА) разбиравшихся, мягко говоря, не на том уровне. Правда, попадались и более толковые, но быстро уходили в армейские коммерческие структуры — благо, торговать было чем. Одним из них был майор Мосесян, сын Владимира Авшаровича. Он, правда, в корректировках не нуждался, но в моём опыте работы с ГРАУ — вполне. Так что и здесь всё сразу образовалось. Боле того, на первых порах, пока неизвестно ещё было, куда весь этот развал катится, я ещё получал для передачи опыта землякам ценные советы по организационным вопросам от офицеров МО РФ, личного знакомства с которыми неофиты не имели.

Департамент оборонной промышленности и конверсии располагался вначале в одном из зданий ЦК не существовавшей уже к тому времени КПУ, рядом с домом с химерами. Любопытно при этом было читать шильдики на дверях кабинетов: они и раньше, при большевиках, состояли для удобства замены имён из двух частей: верхний — должность, ниже — ФИО. Теперь на многих дверях сменились только верхние. Но на наши дела посадили очень толкового парня из фирмы О. Антонова. Правда, снарядов он не знал совсем, но за пару десятков часов техминимума удалось его вполне пристойно для начала (чисто описательно, разумеется) подковать, за что стал он мне премного благодарен. Чем я в очень скором времени и воспользовался.

К этому времени пришла пора подбивать бабки по наличию или отсутствию мощностей артиллерийского производства на Украине. Собрались в Шостке. Сообразили министру громадный документ для доклада на Совмине. Только напечатали, звонок из Киева: всё на украинський мови. Машинку с горем пополам нашли, а кто переводить будет? Все, не сговариваясь, тычут пальцами на меня, а я и в школе-то его не учил. Больше некому, пришлось работать. Любопытно было бы послушать, как звучит, но не довелось. А в АН Украины решили и пушку 125-мм свою соорудить для оснащения харьковских танков. Заготовку для ствола притащили с Урала, даже на станок (универсальный) перед каким-то высоким визитом взгромоздили. Удивительно, но есть она, КБАЗ называется.

В сущности почти весь 92-ой год прошёл в киевских командировках, что было всё же лучше, чем бесцельно бродить по пустеющим на глазах цехам. К тому же со скоростью эпидемии на фирме стала распространяться прихватизация, для которой уже давно была, оказывается, сформирована команда. Но без меня. Более того, моя персона была явно non grata.

Ещё один эпизод. Раз в полгода стрелять «Наместник» на полную дистанцию всё равно было нужно. А Старатель — уже другая держава. Значит требуется для контрольной группы экспортная лицензия, за которой обращаться нужно в Минвнешторг. Попробуй, докажи тамошним востроглазым прохиндеям, глядящим тебе прямо в карман, что контрольные испытания, это скорее импорт, чем экспорт. Никак они не могли взять в толк, что, хотя продукция и вывозится, но платить должна Украина. Всё они прекрасно понимали, но в этих структурах чем непонятнее, тем тебе дороже. И всё делалось с поразительной сноровкой. Сидят в коридоре просители. Каждый с громадной сумкой или коробкой (брали-то на первых порах ширпотребом). Заходит. Выходит пустой. Любопытство меня разбирает, куда помещается эта чёртова прорва даров? Захожу. Комната пуста, ни одной коробки. Только во всю стену встроенный шкаф, куда и мне предложено поставить свою. С опаской открываю дверцу, вжимая голову в плечи: свалится ведь что-нибудь! Но безопасность, оказывается, гарантирована. И тут пусто. Что за хитрая система? До сих пор не врублюсь. Вот так оно начиналось. Говорят, продолжается ещё веселее.

А на личном фронте — сплошной парадокс. Дети уже в Германии, а меня клеют в Генеральные конструкторы Украины по снарядам. Мало того, что дети сами уехали, но при посещении консульства в начале 92-го года прихватили для своих знакомых два комплекта анкет на выезд. Тут уж жена не стерпела: «Хватит, баста. Надоели твои допуски. Заполняем анкеты на себя». Немая сцена. Мне и в голову не могла прийти такая ересь! Кто же меня отпустит (выпустит)? Вспомнил из «Джентельменов удачи»: «Кто ж его посадит?» Это его. Потому что он памятник. А меня запросто, так как пока ещё не он. Деваться некуда. Пришлось заполнять анкеты. Тем более, что начались серъёзные проблемы со здоровьем жены, на месте явно неразрешимые.

Да и явно бандеровский окрас «нэзалэжности» оптимизма не внушал. В общем, в конце марта 92-го сын, получая въездную визу, сдал и нашу анкету. Я лично даже в окрестностях Генконсульства ФРГ не засвечивался. Пока я всё лето деятельно занимался «становлением» ГРАУ МО и МОП Украины, мои документы оперативно обрабатывались в недрах ведомств «потенциального противника». Да так оперативно, что уже в конце августа был получен полжительный ответ. Теперь уже шутки в сторону. Подавать документы с завода — не дело. Отгулял отпуск — и на расчёт. При этом удалось не сделать глупость: придя с заявлением к генеральному, не стал темнить и юлить, выложил всё как есть. Период с ноября 92-го до отъезда провёл я на посту зам. директора в одной кооперативной шараге, где, широко используя оставшееся у меня на руках министерское удостоверение, занимался добычей комплектующих на оборонных предприятиях.

Основная задача этого периода — подготовка свала. Задача достаточно многогранная. Решил ещё до подачи документов в ОВИР подстраховаться, благо, возможностей вдруг открылось множество. В «Известиях» рубрика объявлений запестрела предложениями загранпаспортов и виз. Поехал в Москву, выбрал адрес поближе к метро, сдал в какой-то кооператив паспорт и через две недели стал за 12 тыс. руб., вырученных в другом кооперативе за три привезенных с собой фена для сушки волос, обладателем новенького дипломатического загранпаспорта с выездной и въездной (почему-то в Болгарию) визами. Да ещё при этом стал по паспорту москвичом. Попытался выяснить подноготную этого чуда, но девица мне на голубом глазу растолковала, что, кроме одного номера телефона, она ничего не знает. Её задача — сбор паспортов и денег. Набирается с десяток — она звонит. Приезжают, забирают, привозят готовые, платят зарплату. Всё. Я-то паспорт рассмотрел внимательно. Похоже, настоящий. Все печати с номерами консульских отделов МИД СССР. Видимо, и эта организация на какой-то срок превратилась в кооператив по печатанию денег. Кроме того, записался ещё в одной шараге на поездку за машинами в ФРГ. Потолкался в гигантской толпе вокруг немецкого генконсульства и убедился, что с помощью тех же кооперативов можно за относительно небольшие деньги (в зелени, разумеется) добыть вне очереди и въездную визу в свой паспорт. Видимо, и немецкие МИДовцы решили половить рыбку в мутной водице. Но пока остерёгся, до исчерпания легальных возможностей.

Где-то в ноябре 92-го наткнулся ещё на одно любопытное объявление: «Помощь отказникам (секретность)». И номер телефона. Позвонил. Дали адрес. Приехал. Тоже какой-то кооператив. Адвокат (из ныне часто появляющихся на ТВ). Совет после ознакомления с ситуацией дал он мне — ценнее быть не может. Суть такова: пару недель назад Украина приняла закон, отменяющий все законы бывшего СССР, в том числе закон о секретности. Таким образом, на данный момент юридических препятствий разрешению на выезд не существует. В случае запрета адвокатура гарантирует громкий скандал, нарождающейся державе совершенно не нужный. Но эта дыра в законодательстве продлится не более полугода, потом будет, конечно, принят свой закон и тогда калитка захлопнется. Это и есть моё время. Так что документы нужно подавать не медля. И хорошо сделал, что не подал раньше — попал бы под советский запрет. Успехов Вам.

В начале января 93-го собрал, наконец, все справки и отнёс в ОВИР. Главное — держать ситуацию под контролем. Особенно в части возможной переписки по вопросам осведомлённости. Здесь неоценимую помощь оказали оставшиеся за проходной друзья. Я знал не только исходящие номера всех писем по моему вопросу, но и их содержание. Запрос был послан в МОП Украины, где его по моей наводке перехватил один из тех, кому я помогал в самом начале его министерской каръеры. Он же подготовил с моей подачи ответ и подсунул его на подпись зам. министра в числе каких-то малозначительных бумаг. Всё отдавалось на усмотрение заводской комиссии по режиму. Здесь уж мужики поработали на славу! На заседании комиссии каждый индивидуально должен был высказать своё мнение! Никто меня не подвёл. Спасибо за это огромное Виктору Осташкину, Анатолию Ведерникову и возглавлявшему комиссию Анатолию Богданову. Интересную позицию занял генеральный: его подписи нет ни под одним документом, хотя был он полностью в курсе дела. Достаточно было ему пальцем шевельнуть, и все мои старания пошли бы прахом. Но он не помешал. И ему спасибо, хотя кровушки он мне в последние годы попортил довольно.

А.П. Богданов

А.П. Богданов, а серо-голубой снаряд, крайний справа, и есть «Наместник».

Между делом занялся подготовкой к сдаче на водительские права. Особых способностей не проявил, но права всё же получил. Самый примечательный момент здесь оказался всё же связанным не со мной, а с обстановкой: в условиях бензинового дефицита каждый курсант должен был принести по 20 литров бензина, купить который (ворованный, естественно) в ближайших окрестностях можно было только на бывшей моей фирме. Заплатил. Жду. Проходит неделя, вторая, а товара нет. В чём дело? Отвечают, что неувязочка вышла: прихватили почти весь наличный бензин, так что нечем заправить машину, в которую он загружен, нужно ждать нового поступления. Дождались. На этот раз были поумнее, не весь украли.

А тем временем Контора, получив благоприятное для меня заключение заводской комиссии, завершала обработку моих документов. В один прекрасный день я получил через работника заводского режима сигнал о, как сейчас говорят, стрелке. На ней я дал обещание вести себя за рубежом скромно, самому, по крайней мере, не высовываться. Но что для меня было полной неожиданностью, так это фраза моего собеседника: «Мы вам верим, потому что ни один из ваших врагов, а их мнение мы выясняли тоже, не сказал о вас плохого слова». Вот и разберись теперь, что я за человек, если даже путними врагами не обзавёлся. Но слово всё же сдержал.

Следующая глава «Мои конверсии» опубликована в «Заметках» №15(118) в 2009-м.

Дирекция завода «Точмаш». Слева направо: секретарь парткома А.П. Богданов, зам. по кап. строительству И.Г. Онищенко, зам по общим вопросам В.Ф. Чалый, директор Г.А. Овчинников, гл. инженер Д.Н. Мартынов, зам. по производству А.Г. Родин.

Продолжение следует

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Леонид Комиссаренко

Про сходство теперешнего российского режима с Италией времен Муссолини не говорил разве только ленивый — и сходство это действительно поражает, даже в мелочах, вплоть до культа мужественности вождя, имевшего обыкновение сниматься то в смокинге, то с голым торсом… Дуче, правда, с журавлями не летал.

Успехи российской авиации

Борис Тененбаум

Кто-то сказал, что каждая формула, помещенная в текст, вдвое снижает число потенциальных читателей.

Примерно то же самое относится и к материалам, содержащим всякого рода технические термины — вроде “вспомогательная силовая установка” , — читатель совершенно не обязан знать, что такое какие-то заковыристые аббревиатуры, или, скажем, названия продукции всяких там иностранных компаний, вроде Honeywell — ну, делают они холодильники, ну и что?

Однако, если приглядеться, то даже и из совершенно открытых публикаций из этих самых названий и аббревиатур можно выловить немало интересного.

Вот, например, одна-единственная статья, помещенная не в каком-нибудь условном “Вестнике авиации”, а в совершенно общедоступной газете “лента.ру”.

Вполне, надо сказать, благонамеренный орган печати, а не какой-нибудь там ЖЖ всяких там критиканов из пресловутой “пятой колонны”. И автор — не какой-то там Виктор Шендерович.

Отнюдь нет — он верный сын Отечества, ни в чем нелояльном не замеченный.

Статья обсуждает важный вопрос: почему срывается многомиллиардная сделка [по поставке российских гражданских самолетов] с Ираном?

Загвоздка, оказывается, в том, что OFAC (а вот и обещанная аббревиатура) не дает разрешения на осуществления поставок — причем, как выясняется, этот самый OFAC американская организация, структурно входящая в Министерство финансов США.

Ну, злонамеренность ясна — роль Обамы в загаживании подъездов широко освещалась в российских СМИ — но с какого бодуна они возникли в сделке между двумя суверенными странами, Россией и Ираном?

Поглядим еще раз на OFAC: это Office Of Foreign Asset Control, или ведомство по контролю за иностранными активами, и оно, в частности, следит за тем, чтобы изделия американских промышленных компаний использовались так, как обусловлено в контрактах по их продажам.

И вот эта организация не дает разрешения на поставки самолета в Иран.

— Ну и что? — спросим мы.

На продажу идет не американский, а российский самолет, изделие концерна «Сухой», под названием SSJ100.

SSJ100

Но, оказывается, в нем есть и кое-что американское:

“Superjet использует ряд ключевых систем производства американских корпораций: Hamilton Sundstrand — авионика, Goodrich Corporation — колесные тормоза и управление тормозами, Parker — гидравлическая система, Honeywell — вспомогательная силовая установка”.

Салон

Есть и системы, поставленные странами ЕС:

“Thales поставляет авионику, двигатель производит компания PowerJet (совместное предприятие НПО «Сатурн» и французской Snecma)”.

Hy, Thales — это многонациональный концерн со штаб-квартирой во Франции, занимается многими вещами, в частности электрическими моторами и агрегатами для авиации.

A Snecma французская компания, которая сейчас называется Safran Aircraft Engines и занимается производством авиадвигателей.

Какова же доля импортных компонентов в изделии концерна «Сухой»?

Сведения об этом приведены в статье:

“…доля импорта в поставках материалов и товаров для SSJ100 за девять месяцев 2016 года составила 72 процента с учетом двигателей, на которые приходится около 34 процентов от материальных затрат в структуре себестоимости воздушного судна, сообщается в финансовом отчете «Гражданских самолетов Сухого»”.

Дальше следует совершенно поразительный пассаж:

“Отмечается также, что компания [«Гражданские самолеты Сухого»] проводит мероприятия по импортозамещению».

Давайте глубоко вздохнем и перечитаем это еще раз: самолет без малого на три четверти сделан из импортных компонентов — и фирма собирается их заместить?

Чем? За какое время? Поменяв — в силу необходимости — весь проект? А созданное чудо вообще полетит? Без двигателей, например?

Но автор статьи такими мелочами не заморачивается.

Корень зла он видит в американской злокозненности, и считает ее нелогичной — ведь санкции с Ирана сняты, правильно? Так почему же нельзя продавать ему российский самолет?

Оказывается, дело в том, что тем расчищается дорога своим — компании Boeing, например.

И да, действительно:

“Пока ждyт ответа от структуры Минфина США, конкуренты отечественных авиастроителей уже занимают место под солнцем. В декабре 2016 года Airbus заключил с иранскими властями крупнейший контракт на общую сумму 18 миллиардов долларов, предполагающий поставку 100 самолетов. Тогда же с Тегераном договорилась американская корпорация Boeing: она продаст иранским перевозчикам 80 лайнеров на 16,6 миллиарда”.

В этом абзаце нужно обратить внимание на вот эту фразу: «конкуренты отечественных авиастроителей».

Она объясняет, кто же именно стоит на пути российских авиастроителей — Airbus и Boeing. Вот они, соперники SSJ100.

Хорошо. Поглядим на этот проект поподробней?

Вот сведения с прошедшего во Франции авиасалона в Ле-Бурже (2015). Там, в частности, выставлялся и SSJ100.

Проект в разработке с 2007, т.е. в то время — 8 лет. Стоил (в то время) 7 миллиардов долларов, выделенных не концерном, а государством.

Результат салона — контракт на поставку трех самолетов.

Стоимость — 100 миллионов долларов.

Покупатель — российскaя авиакомпания «Якутия».

Динамика развития — отрицательная. Год назад, в 2014, удалось заключить контракт на поставку семи SSJ-100 казахстанской авиакомпании Bek Air.

Основной конкурент в категории узкофюзеляжных самолетов, летающих на средние дистанции — Бразилия, фирма Embraer.

Ей удалось собрать заказы на более чем 93 самолета семейства EJet, из них 50 самолетов — под твердый заказ на сумму $2,6 млрд.

По факту на долю Embraer пришлись BCE заключенные на авиасалоне в Ле-Бурже контракты по поставкам региональных узкофюзеляжных самолетов.

Совокупный стоимостный объем портфелей заказов двух крупнейших в мире авиастроительных корпораций (европейский Airbus и американский Boeing) по результатам салона в Ле Бурже превысил $100 млрд.

Сравним цифры?

$100 млрд. примерно поровну поделили авиастроительные компании ЕС и США.

$2,6 млрд. выиграла Бразилия.

100 мил. долларов получено фирмой Сухого. В 26 раз меньше, и результат при этом подкручен — покупатели из якутских авиалиний вряд ли имели выбор, они купили то, что им велели купить.

Но вернемся к нашему предмету разбора — статье, помещенной в “лента.ру«:

Она заканчивается на оптимистической ноте:

«… глава МИД России Сергей Лавров сообщил, что Россия планирует создать в Индонезии центр по ремонту и обслуживанию нового российского пассажирского лайнера МС-21, серийное производство которого планируют начать в 2019 году. «Мы рассчитываем, что МС-21 будет востребован на динамично растущем рынке авиаперевозок в Индонезии», — отметил он. …».

МС-21

МС-21

Закончим на этом и мы.

***

P.S. Про сходство теперешнего российского режима с Италией времен Муссолини не говорил разве только ленивый — и сходство это действительно поражает, даже в мелочах, вплоть до культа мужественности вождя, имевшего обыкновение сниматься то в смокинге, то с голым торсом, и показательно игравшим в теннис с чемпионами Италии, которые изо всех сил старались проигрывать.

Точно так же действовали и псевдо-парламент, принимавший по паре тысяч законопроектов в одно слушание, и официальные отчеты об Италии, поднимающейся с колен, и неслыханное холуйство прессы, в котором итальянцы, пожалуй, перещеголяли и россиян — Муссолини на полном серьезе сравнивали с Гомером и даже с Христом.

Где-то на четырнадцатом году правления дуче, примерно с 1936, была начата политика колониальных захватов, вмешательства в испанскую гражданскую войну, широкой милитаризации, проводившейся с большим звоном. Много говорилось о пяти (а потом и восьми) миллионов штыков, готовых по одному слову вождя ударить по врагам Отечества.

Особое внимание уделялось авиации.

И немудрено. Дуче, правда, с журавлями не летал — но действительно был летчиком, с лицензией на вождение самолета. И его, естественно, имитировали высшие чины государства — все, кому позволяли возраст и здоровье. Летчиками были и сыновья вождя, и его зять, граф Чиано. К лету 1940 года, моменту вступления Италии в войну, в ее ВВС числилось восемь тысяч самолетов.

Летало — и при этом плохо — примерно восемьсот.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

Македонцы кричали с еще большим энтузиазмом. Увидев это, Алкивиад улыбнулся. Их царь, Пердикка, сын Александра, был всего лишь бандитом с холма, которому приходилось постоянно грызться с другими подобными бандитами. Македония всегда была именно такой. И останется такой. Нет и смысла ожидать от нее чего-то большего.

Гений

Гарри Тeртлдав
Перевод с английского Миротвора Шварца

“The Daimon” by Harry Turtledove
Окончание. Начало
Harry Turtledove

Гарри Тeртлдав

Царь Агис был низкоросл и мускулист. Его верхнюю губу, выбритую в обычной спартанской манере, украшал шрам. С его лица не сходил мрачный вид. Он сохранял это выражение лица с трудом, ибо ему явно хотелось широко раскрыть глаза и уставиться на все, что он видел вокруг себя в Афинах. Тем не менее он подавлял в себе это желание, что ставило его на порядок выше обычной деревенщины, ни разу не видевшей большого города.

— Приветствую тебя, — любезно сказал Алкивиад, протягивая руки. — Добро пожаловать в Афины. Пусть будет между нами мир, если мы сможем договориться.

Правая рука Агиса была покрыта мозолями, словно у гребца. Впрочем, он закалил ее рукояткой меча и древком копья, а не веслом.

— Приветствую тебя, — ответил он. — Да, пусть будет мир. Когда мы начали эту свару, иные из нынешних воинов еще были младенцами. И чего мы этим добились? Только разорения родной земли. Хватит, говорю я. Пусть будет мир. — Сказанное с дорическим выговором, это слово прозвучало еще более увесисто.

Он не сказал ни слова о том, как годами разоряли Аттику спартанцы. Этого Алкивиад от него и не ожидал. Человек не чувствует боли, наступая на чужие пальцы — другое дело, если кто-то наступит на его собственные.

Как бы подтверждая это, Агис добавил:

— Я полагал, что никому не под силу то, что ты сделал с моим полисом. Поскольку тебе это удалось… — Его лицо исказила гримаса. — Да, пусть будет мир.

— Мои условия не тяжелы, — сказал Алкивиад. — Здесь, в Элладе, пусть все будет так же, как было до войны. В Сицилии же… Что ж, в Сицилии мы победили. Того, что завоевали, мы назад не отдадим. Будь вы на нашем месте, тоже не отдали бы.

Агий мрачно кивнул в знак согласия, после чего спросил:

— Могу ли я на тебя положиться? Примет ли эти условия афинский народ?

— Да, можешь. Полис эти условия примет, — ответил Алкивиад. Он и сам не знал, какое это будет иметь отношение к афинскому народу. Его положение было… необычным. Он не был официальным правителем. Да, он был полководцем, но кампания, которой он руководил, была окончена. И тем не менее он, безусловно, был самым могучим в городе человеком. За него горой стояли воины. Он не хотел именоваться тираном — где тираны, там и тираноубийства — но все атрибуты, кроме названия, были налицо.

— Я не вел бы переговоры ни с кем, кроме тебя, — сказал Агис. — Ты победил нас. Ты осрамил нас. Тебе следовало бы родиться спартанцем. Тебе следует зачать сыновей с нашими женщинами, чтобы твоя кровь улучшила нашу породу. — Он словно говорил о лошадях.

— Ты благороден, но женщин у меня достаточно и тут, — сказал Алкивиад. Про себя же он засмеялся. Уж не предложит ли ему Агис собственную жену? Как там ее зовут? Ах да, Тимайя. Если царь Агис так и сделает, то получится, что потомки Алкивиада будут править Спартой. Это было ему вполне по душе.

Но Агис ничего подобного не сделал. Вместо этого он сказал:

— Если воевать мы больше не будем, сын Клиния, то как мы будем жить в мире? Ибо каждый из нас стремится править всей Элладой.

— Это так. — Алкивиад потер подбородок. Агис был хоть и мрачен, но не глуп. Афинянин продолжил: — Выслушай меня. Пока мы воевали, кто правил Элладой? Мой полис? Нет. Твой? Тоже нет. Чей-то еще? Опять-таки нет. Единственным правителем Эллады была война. А вот если мы будем заодно, как запряженные в колесницу две лошади, то кто знает, куда мы придем?

Агий помолчал некоторое время, обдумывая слова Алкивиада. В конце концов он сказал:

— Я могу вообразить, куда мы придем, если будем двигаться вместе, — и добавил еще одно слово.

Теперь Алкивиад засмеялся вслух. Он наклонился и поцеловал Агиса в щечку, как если бы спартанский царь был красивым мальчиком.

— Ты знаешь, мой дорогой, — сказал он, — а ведь мы с тобой не так уж сильно отличаемся друг от друга.

* * *

Критий шел через агору, трясясь от гнева. В его взгляде было столько ярости, что он, казалось, мог испепелить все на своем пути. Он совершенно не пытался сдержать себя или хотя бы понизить голос. Когда он дошел до Толоса — собственно, еще до того, как он дошел до Толоса — его слова оказались слышны под оливковым деревом у лавки Симона. Они были не просто слышны — они прервали обсуждение, уже ведущееся под оливковым деревом.

— Мы в одной упряжке со спартанцами? — яростно орал Критий. — Ты еще запряги дельфина вместе с волком! Да они нас непременно предадут, как только улучат момент!

— А что ты об этом думаешь, Сократ? — спросил один из юношей.

Сократ не успел и рта раскрыть — за него ответил другой собеседник:

— Критий просто завидует, потому что не сам это придумал. Если б это была его идея, то он бы так же громко кричал, что союз со Спартой принесет Афинами огромную пользу.

— Тише, — быстро прошептал кто-то еще. — Вон там рядом с Сократом родственник Крития. — Он поднял большой палец и повел им в сторону Аристокла.

— Ну и что? — сказал тот, кто непочительно отозвался о Критии. — Даже если рядом с Сократом находится мать Крития, меня это не волнует. Все равно как я сказал, так оно и есть.

Сократ посмотрел в сторону Крития, который был по-прежнему полон гнева. Бывший ученик Сократа остановился в центре агоры, рядом со статуями Гармодия и Аристогитона. Там, под образами молодых людей, освободивших, согласно преданию, Афины от последней тирании, он обратился к собиравшейся понемногу толпе, яростно махая кулаком.

Вздохнув, Сократ сказал:

— Ну и как человек, не владеющий собой, может четко видеть, что хорошо и что нет? — Он повернулся к Критию спиной, сделав это медленно и подчеркнуто. — Раз уж он ведет себя не так шумно, как раньше, не продолжить ли нам нашу собственную дискуссию? Существует ли знание само по себе, являясь на зов учителей? Или же учителя сами создают новое знание, обучая ему учеников?

— Ты уж точно, Сократ, обучил меня многим вещам, о существовавнии которых я и не подозревал, — сказал молодой человек по имени Аполлодор.

— Да, но создал ли я эти вещи сам, обучив им тебя, или же я всего лишь пролил на них свет? — ответил Сократ. — Вот что нам необходимо…

Он остановился, ибо никто его больше не слушал. Это его огорчило — ведь он как раз планировал элегантную демонстрацию, в которой собирался использовать мальчика-раба из лавки Симона, дабы показать, что знание уже существует, и только хочет, чтобы о нем узнали. Но никто не обращал на Сократа внимания. Вместо этого его собеседники уставились в направлении агоры, в направлении статуй Гармодия и Аристогитона, в направлении Крития.

Сократу не очень-то хотелось смотреть туда, откуда он уже отвернулся. Но он был не менее любопытен, чем любой эллин — пожалуй, даже более любопытен, чем любой эллин. И вот он посмотрел на агору сам, тихо бормоча проклятья, как какой-нибудь камнетес — кем он, собственно, и был уже долгие годы.

Он увидел, как трое мужчин вышли из толпы и окружили Крития.

— Они не посмеют… — сказал кто-то. Сократ подумал, что это был Аполлодор, но уверен в этом не был. Критий отпихнул одного из нападавших. После этого события развернулись очень быстро. Все трое — на них были только туники, и они были босиком, как обычно ходят моряки — достали ножи. На острых клинках заиграло солнце. Они ударили Крития ножами, снова и снова. Его вопль и крики ужаса из топлы пронзили агору. Когда он упал, убийцы пошли прочь. Несколько человек попытались их преследовать, но один из них повернулся и погрозил преследователям ножом — теперь уже окровавленным. После этого никто уже не помешал убийцам удалиться.

Зарыдав во весь голос, Аристокл бросился к своему упавшему родственнику. Сократ бросился за мальчиком, чтобы уберечь его от всего, что могло случиться. За ним бросились другие завсегдатаи их компании.

— Пропустите! — закричал Аристокл властным голосом, хотя этот голос еще не успел прорезаться. — Пропустите, вы там! Я родственник Крития!

Люди действительно перед ним расступились. Сократ последовал за ним, но понял, еще не добежав до Крития, что Аристокл уже ничем не может ему помочь. Критий лежал на спине во все еще растекавшейся луже собственной крови. Его ударили в грудь, в живот и в горло — возможно, и сзади тоже, хотя это Сократу и не было видно. Широко открытые глаза Крития смотрели немигающим взглядом. Его грудь не вздымалась и не опускалась.

Аристокл стал перед ним на колени, не боясь испачкаться кровью.

— Кто это сделал? — спросил он, и затем ответил на собственный вопрос: — Алкивиад. — Никто ему не возразил. Он протянул руку и закрыл Критию глаза. — Мой родственник, возможно, был не лучшим из людей, но он не заслужил… этого. Он будет отомщен.

Несмотря на непрорезавшийся голос, это были слова взрослого мужчины.

* * *

Собрание так и не было созвано, чтобы одобрить мир Алкивиада со Спартой. Его аргумент — если он вообще в нем нуждался — состоял в том, что такой хороший мир и не нуждается в формальном одобрении. Это нарушало афинскую конституцию, но мало кто осмеливался на это жаловаться. Убийство Крития также было аргументом — таким аргументом, который не мог проигнорировать ни один благоразумный человек. Еще одним подобным аргументом стала безвременная кончина его молодого родственника, который, возможно, полагал, что юный возраст убережет его от преследований за прямоту.

За свою долгую жизнь Сократ успел наслышаться от афинян немалых оскорблений. Мало кто, однако, мог упрекнуть его в трусости. Через пару недель после смерти Крития — и всего через пару дней после похорон Аристокла — Сократ пошел через агору, оставляя позади безопасную, приятную тень оливкового дерева перед лавкой башмачника Симона. Он направился к статуям Гармодия и Аристогитона, стоящих в самом сердце площади. С ним пошли несколько товарищей.

Аполлодор потянул его за хитон.

— Ты не обязан этого делать, — сказал он сдавленным голосом, явно стараясь не разрыдаться.

— Не обязан? — оглянулся Сократ. — Люди обязаны услышать правду. Люди обязаны говорить правду. Ты видишь кого-нибудь еще, кто делает это вместо меня? — Он пошел дальше.

— Но что будет с тобой? — зарыдал Аполлодор.

— А что будет с Афинами? — ответил Сократ.

Он остановился там, где погиб Критий. Основание статуи Аристогитона было до сих пор запачкано кровью. Сократ стоял и ждал. Его товарищи, уже не раз слушавшие его поучения, образовали нечто вроде небольшой аудитории — и проходившие мимо афиняне поняли, что сейчас начнется речь. По одному, по двое они подошли поближе, чтобы ее услышать.

— Афиняне, — начал он, — я всегда старался творить добро, насколько я мог видеть, в чем оно заключалось. Ибо я верю, что добро для человека важнее всего: важнее удовольствия, важнее богатства, важнее даже мира. Наши деды могли бы жить в мире с Персией, отдав посланцам Великого Царя землю и воду. И все же они видели, что нет в этом добра, и они предпочли воевать, чтобы остаться свободными.

— Теперь у нас мир со Спартой. Заключается ли в этом добро? Алкивиад говорит, что да. Был человек, который возразил, и вот теперь он мертв, как и его юный родственник, который осмелился возмутиться неправедным убийством. Нам всем известно, кто все это устроил. Я не выдаю никаких тайн. И я не выдаю никаких тайн, когда говорю, что нет в этих убийствах добра.

— Да ведь это ты обучал Алкивиада! — закричал кто-то.

— Я пытался научить его добру и истине, или, вернее, показать ему то, что уже было в нем заложено, как заложено это во всех нас, — ответил Сократ. — И все же я, наверное, потерпел неудачу, ибо какой же человек, знающий добро, выберет зло? А убийство Крития, и тем более убийство юного Аристокла, было злом. Как можно в этом сомневаться?

— Что же нам тогда делать? — спросил кто-то из толпы. Это не был один из товарищей Сократа.

— Мы — афиняне, — ответил он. — Если мы не являемся примером для всей Эллады, то кто же тогда является? Мы управляем собой сами вот уже сотню лет, с тех пор как мы изгнали последних тиранов, сыновей Писистрата. — Он возложил руку на статую Аристогитона, напоминая своим слушателям о том, почему эта статуя здесь стояла. — Вернее, сыновья Писистрата были последними тиранами до Алкивиада. Мы, афиняне, победили персов. Мы победили спартанцев. Мы…

— Это Алкивиад победил спартанцев! — закричал кто-то еще.

— Я был там, мой добрый друг. А ты? — спросил Сократ. Ответом ему была внезапная тишина. Он продолжил: — Да, Алкивиад нами руководил. Но триумфа добились мы, афиняне. Писистрат тоже был хорошим полководцем — так, во всяком случае, о нем говорят. Тем не менее и он был тираном. Разве кто-нибудь может это отрицать? У Алкивиада, как у человека, есть немало хороших человеческих качеств. Мы все это знаем. У Алкивиада же, как у тирана… Ну какие качества могут быть у тирана, кроме тиранических?

— Ты говоришь, что мы должны его изгнать? — спросил один из слушателей.

— Я говорю, что мы должны делать то, что хорошо, что правильно. Мы — люди. Мы знаем, что хорошо и что плохо, — сказал Сократ. — Мы знаем, в чем заключается добро, еще до рождения. Если вам нужно, чтобы я об этом напомнил, то я так и сделаю. Вот почему я стою сейчас перед вами.

— Алкивиаду это не понравится, — грустно заметил другой слушатель.

Сократ пожал своими широкими плечами:

— Мне тоже не понравились многие вещи, которые он сделал. Если ему не по душе то, что делаю я… Сомневаюсь, что это лишит меня сна и покоя.

* * *

— Бум! Бум! Бум!

Удары в дверь разбудили Сократа и Ксантиппу одновременно. В их спальне не было видно ни зги.

— Глупый пьяница, — проворчала Ксантиппа, ибо стук не прекращался. Она толкнула своего мужа: — Иди и скажи глупцу, что он ошибся дверью.

— Я думаю, он не ошибся, — ответил Сократ, вылезая из постели.

— Что ты имеешь в виду? — потребовала ответа Ксантиппа.

— Кое-что, сказанное мной на площади. Пожалуй, я был неправ, — сказал Сократ. — Я все-таки лишился сна и покоя.

Удары зазвучали громче.

— Ты тратишь на агоре слишком много времени. — Ксантиппа толкнула его снова. — Иди вон лучше и поговори с этим пьяницей.

— Кто бы там ни был, не думаю, что он пьян.

Но все же Сократ натянул через голову хитон. Он прошел через небольшой тесный дворик, в котором Ксантиппа выращивала специи, и подошел ко входной двери. Когда он начал ее отпирать, стук прекратился. Он открыл дверь, за которой стояли полдюжины больших, коренастых мужчин. Трое из них несли факелы. Все до одного несли дубинки.

— Приветствую вас, друзья, — мирно сказал Сократ. — Что вам такое нужно, что не может подождать до утра?

— Сократ, сын Софрониска? — спросил один из громил.

— Да Сократ это, Сократ, — сказал другой, хотя Сократ и сам кивнул головой.

— Надо знать точно, — сказал первый, после чего снова обратился к Сократу: — Пойдем с нами.

— А если не пойду? — спросил он.

Все незваные гости подняли дубинки.

— Пойдешь, — сказал их предводитель, — по-хорошему или по-плохому. Выбирай сам.

— Сократ, чего этому идиоту нужно? — заорала Ксантиппа из глубины дома.

— Меня, — сказал он, и ушел вместе с громилами в ночь.

* * *

Алкивиад зевнул. Даже такому опытному дебоширу, как он, бодрствование в середине ночи казалось странным и неестественным. Когда садилось солнце, большинство людей шли спать до утра. Даже дебоширы, пусть и не всегда. Глиняные лампы, слабо освещавшие этот пустынный дворик и наполнявшие его запахом горелого оливкого масла, не шли ни в какое сравнение с яркими, теплыми, веселыми лучами Гелиоса.

Откуда-то появилась летучая мышь, схватила моль около одной из ламп — и тут же пропала снова.

— Теперь их не могу, — пробормотал один из людей, находящихся в дворике вместе с Алкивиадом. — Они противоречат самой природе.

— Про меня говорили то же самое, — беспечно ответил Алкивиад. — Впрочем, замечу, что я красивей летучей мыши. — Он самодовольно улыбнулся. Любуясь собственной внешностью, Алкивиад совершенно не знал меры, пусть его гордыня и не была лишена оснований.

Его приспешники ухмыльнулись. Открылась входная дверь.

— А вот и они, — сказал ненавистник летучих мышей. — Давно уж пора.

Вошел Сократ в сопровождении полудюжины мордоворотов.

— Приветствую тебя, — сказал Алкивиад. — Мне очень жаль, что ты заставил меня так поступить.

Сократ склонил голову набок и посмотрел на Алкивиада изучающим взглядом. В этом взгляде не было страха — только любопытство, хотя он наверняка понимал, что его ждет.

— Как это один человек может заставить другого? — спросил он. — А уж если человек сам знает, что данный поступок нехорош, то как можно заставить его такой поступок совершить?

— Этот поступок хорош — для меня, — сказал Алкивиад. — Ты нарушал на агоре общественный порядок.

— Нарушал порядок? — покачал головой Сократ. — Прости, но тот, кто тебе об этом сказал, руководствовался ложными сведениями. Я сказал людям правду и задал им вопросы, которые, может быть, помогут им решить, что истинно, а что нет.

— Это и есть нарушение общественного порядка, — сухо сказал Алкивиад. — Если ты критикуешь меня, то кто же ты еще, как не нарушитель?

— Правдолюбец, как я уже сказал, — ответил Сократ. — Ты не можешь этого не знать. Мы с тобой нередко это обсуждали. — Он вздохнул. — Я думаю, что мой гений был неправ, призывая сопровождать тебя в Сицилию. Да, он раньше никогда не ошибался — но как же ты можешь с такой легкостью отказаться от всего, что ранее полагал истинным?

— Это верно, ты показал мне, что боги не могут быть такими, какими их вообразили Гомер и Гесиод, — сказал Алкивиад. — Но ты сделал из этого неверный вывод. Ты говоришь, что мы должны жить так, как если бы боги за нами наблюдали, пусть они этого и не делают.

— И мы действительно должны так жить, для нашей же пользы, — сказал Сократ.

— Но если боги за нами не наблюдают, о наилучший, так чего же нам стесняться? — спросил Алкивиад. — Если это и есть моя единственная жизнь, то я возьму от нее все, что смогу. И если кто-нибудь встанет на моем пути… — он пожал плечами, — …то мне будет очень жаль.

— Хватит этой болтовни, — сказал приспешник Алкивиада, ненавидящий летучих мышей. — Дай ему лекарство. Уже поздно, домой хочу.

Алкивиад достал горшочек из красной глины, окрашенный в черный цвет.

— Цикута, — сказал он Сократу. — Легко и быстро, и куда меньше возни и шума, чем в случае с Критием.

— Как ты благороден, — заметил Сократ. Он сделал шаг вперед и потянулся за горшочком. Приспешники Алкивиада ему не помешали. Да и зачем? Если он выпьет яд безропотно — тем лучше.

Но когда до Алкивиада оставалась лишь пара шагов, Сократ закричал «Элелеу!» и бросился на своего бывшего ученика. Горшочек с цикутой упал на змелю. Алкивиад сразу же понял, что его жизнь находится под угрозой. Хоть Сократ и был на двадцать лет старше, но его широкоплечее тело казалось одним сплошным мощным мускулом.

Сократ и Алкивиад покатились по земле, обмениваясь ударами, проклятиями, пинками и попытками выдавить сопернику глаза. Это был самый настоящий панкратион, борьба без правил, в которой соревновались атлеты на Олимпийских играх. Алкивиад опустил голову поближе к своей груди. Большой палец Сократа, направленный Алкивиаду в глаз, попал вместо этого ему в лоб.

Будучи еще мальчиком, Алкивиад однажды укусил противника, одолевавшего его в борьбе.

— Ты кусаешься подобно женщине! — закричал тогда его соперник.

— Нет, подобно льву! — ответил он.

Он укусил противника тогда, потому что терпеть не мог поражений. Он укусил Сократа теперь, чтобы не дать ему себя задушить — рука Сократа уже пробиралась к его горлу. Сократ заревел. Рот Алкивиада наполнился его горячей, соленой кровью. Алкивиад ударил Сократа локтем в живот, но это не помогло — живот Сократа, казалось, был сделан из того же мрамора, что и Парфенон.

Тут с криками подбежали приспешники Алкивиада. Они начали бить Сократа дубинками. Проблема состояла в том, что почти столько же ударов доставалось и Алкивиаду. И вдруг Сократ застонал и перестал сопротивляться. Алкивиад высвободился и увидел рукоятку ножа, торчавшего из спины его противника. Без сомнения, острие ножа достало до сердца.

В глазах Сократа, смотревших на Алкивиада, все еще теплился рассудок. Он попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта его полилась кровь. Поднятая им рука снова упала. Дворик заполнился вонью — кишечник мертвеца опорожнился.

— Ф-фух! — сказал Алкивиад, только сейчас начавший чувствовать боль и заметивший свои синяки. — Да он со мной почти справился.

— Кто бы мог подумать, что старый болтун может так драться? — заметил один из его приспешников с удивлением и уважением в голосе.

— Это уж точно, болтун он был изрядный. — Наклонившись, Алкивиад закрыл уставившиеся вдаль глаза. Нежно, подобно влюбленному, он поцеловал Сократа в щечку и в кончик широкого носа. — Да, он был болтуном. Но что он был за человек, клянусь богами!

* * *

Алкивиад и царь Спарты Агис стояли бок о бок на помосте для ораторов на Пниксе — холме к западу от агоры, на котором собиралось афинское Собрание. Поскольку Алкивиад взял власть в Афинах в свои руки, настоящим Собранием назвать это было нельзя. Но Пникс, равно как и театр Дионисия, по-прежнему был удобным местом для того, чтобы собрать туда граждан, дабы они могли послушать Алкивиада — и Агиса.

Здесь собрались не только сновавшие туда-сюда и болтавшие афиняне — один из углов Пникса занимали несколько сотен спартанцев, пришедших вместе с Агисом из Пелопоннеса. Они выделялись не только своими красными плащами и выбритыми верхними губами — они также стояли на своих местах без единого движения или звука. По сравнению с оживленным местным людом они казались статуями.

Спартанцы были не единственными эллинами, пришедшими сюда из других полисов. Делегацию в Афины прислали Фивы. То же сделал Коринф. Так же поступили фессалийцы из городов на севере собственно Эллады. Не обошлось и без полудиких македонцев. Их посланники глазели во все стороны, особенно назад в направлении Акрополя. Кивнув в их сторону, Алкивиад негромко сказал Агису:

— В их отсталой стране ничего подобного нет.

— У нас тоже ничего подобного нет, — сказал Агис. — Сомневаюсь, к добру ли вся эта роскошь.

— Нас она не испортила, и твердости нам не убавила, — ответил Алкивиад. «Как ты и сам уже убедился». Он не сказал этих слов вслух, но они все равно словно повисли в воздухе.

— Да, — лаконично сказал Агис.

Вслух же Алквиад сказал следующее:

— Мы потратили достаточно времени — слишком много времени — воюя друг с другом. Если Афины и Спарта придут к согласию, если за нами последует остальная Эллада, и даже Македония…

— Да, — снова сказал Агис. На этот раз он добавил: — Вот почему я пришел. Это дело достойное, и одной Спарте не под силу. Как и Афинам.

«Хочешь уязвить меня в ответ?» — подумал Алкивиад. Впрочем, не то чтобы Агис был неправ. Алкивиад дал знак глашатаю, стоящему на помосте вместе с ним и спартанцем. Глашатай подошел к краю помоста и обратился к собравшимся громовым голосом:

— Народ Эллады, слушай слова Алкивиада, вождя Афин, и Агиса, царя Спарты.

Слово «вождь» звучало куда лучше, чем слово «тиран», пусть эти два слова и означали одно и то же. Алкивиад сделал шаг вперед. Он любил обращенный на него взгляд тысяч глаз, тогда как Агису это явно доставляло неудобство. Конечно же, Агис был царем из-за своей родословной. Алкивиаду же пришлось внимание народа зарабатывать. Ему пришлось, и он это сделал.

И вот сейчас он сказал:

— Народ Эллады, ты видишь перед собой афинянина и спартанца, и никто из нас двоих не спорит с другим за то, чтобы заставить всю Элладу поступать так, как угодно именно ему.

«Конечно, мы не спорим,» — подумал он. — «Я уже победил.» Мысленно он поинтересовался, хорошо ли это понимает Агис. Впрочем, этим вопросам придется подождать до другого раза. Он продолжил:

— Слишком долго эллины воевали с другими эллинами. И пока мы воевали между собой, пока мы тратили наши собственные богатства и проливали нашу собственную кровь, кто получал от этого выгоду? Кто улыбался? Кто смеялся, клянусь богами?

Некоторые из собравшихся — самые умные, самые расторопные — явно начали соображать, что он имел в виду. Остальные просто стояли, ожидая от него пояснений. «Сократ бы сразу понял.» Ноготь оставил на лбу Алкивиада розовую царапину. «Сократ сказал бы, что я указываю афинянам новое направление, чтобы отвлечь их внимание от себя. И он был бы прав. Но сейчас он мертв, и мало кто по нему скучает. Он раздражал не только меня.»

Все эти мысли заняли не больше времени, чем пара сердцебиений. Вслух Алкивиад продолжил:

— Во времена наших дедов, Великие Цари Персии со своими воинами пытались завоевать Элладу, но не смогли. У нас в Афинах еще есть люди, которые бились при Марафоне, близ Саламина и у Платей.

Кучка этих древних ветеранов находилась тут же в толпе. Их бороды были седы, а спины — согбенны, и они опирались на палки подобно последней части головоломки Сфинкса. Некоторые из них сложили пальцы трубочкой и приложили к ушам, дабы лучше его слышать. Чего они только не повидали за свою долгую жизнь!

— С тех пор, однако, эллины сражались с другими эллинами, забыв об общем противнике, — сказал Алкивиад. — Более того, Дарий, ныне правящий Великий Царь, пытался купить власть над Элладой с помощью золота, и добился большего, чем добились Кир и Ксеркс с помощью своих несметных войск. Ибо наши междоусобицы идут Персии на пользу. Используя наши раздоры, она достигает того, чего не могла достигнуть копьями и стрелами.

— Два поколения назад Великий Царь Ксеркс взял Афины и сжег их. Мы отстроили свой полис и сделали его еще лучше и краше, но наш пепел не отомщен до сих пор. Только сравняв Персеполь с землей, мы, эллины, сможем сказать, что теперь мы с персами наконец-то квиты.

Какой-то человек из Геликарнаса написал большую и длинную книгу о борьбе между эллинами и персами. Там было написано отнюдь не только про сожжение Афин — автор очень подробно описал всю эту вражду, существовавшую еще до Троянской войны. Как же его звали? Алкивиад не мог вспомнить. Но значения это не имело. Народ знал, что Афины были сожжены. А остальное? Это было давно и далеко отсюда.

Теперь уже почти все на Пниксе понимали, куда клонит Алкивиад. Толпа тихо и возбужденно забормотала. Он продолжил:

— Мы доказали одну вещь, и доказали ее убедительно. Эллинов могут победить только другие эллины. Это хорошо известно и Великому Царю. Вот почему он берет на службу наемников из Эллады. Но если все наши полисы соберутся вместе, если все наши полисы пошлют гоплитов, гребцов и корабли против Персии, даже эти предатели нас не остановят.

— Персия и богатства Персии будут нашими. У нас будут новые земли, которыми мы будем править и которые будем заселять. Никому из нас больше не придется умерщвлять нежеланных младенцев. Им найдется место для обитания. Сокровищница Великого Царя попадет к нам в руки. Сейчас нам не хватает серебра. Когда мы победим персов, у нас будет достаточно золота.

Теперь уже никто не бормотал. Теперь люди, собравшиеся на Пниксе, издавали радостные крики. Алкивиад посмотрел на спартанцев. Они кричали не менее громко, чем афиняне. Идея о войне с Персией заставила их забыть о своем обычном спокойствии. Кричали и фиванцы, как и посланцы городов Фессалии. Во время вторжения Ксеркса им пришлось отдать персам землю и воду в знак подчинения.

А македонцы кричали с еще большим энтузиазмом, ударяя друг друга по спине. Увидев это, Алкивиад улыбнулся. Во-первых, македонцы в свое время тоже подчинились персам. Во-вторых, он не очень-то на них рассчитывал в борьбе против Персии. Их царь, Пердикка, сын Александра, был всего лишь бандитом с холма, которому приходилось постоянно грызться с другими подобными бандитами. Македония всегда была именно такой. И останется такой навсегда. Нет и смысла ожидать от нее чего-то большего — только зря потратишь время и усилия.

Алкивиад шагнул назад и уступил свое место царю Агису. Спартанец сказал:

— Алквиад говорил хорошо. Мы должны отомстить Персии за наших предков. Мы можем победить. Мы должны победить. Мы победим. Пока мы вместе, нас никто не остановит. Так пойдем же вперед, к победе!

Он шагнул назад. Последовали новые крики восторга. Если учесть прямую и безыскусную манеру Агиса, то получилось у него неплохо. Афинянина б за такую пресную речь высмеяли и согнали с помоста, но для спартанцев мерки были другими. «Бедняги,» — подумал Алкивиад. — «Они скучны, и ничего не могут с этим поделать.»

Он посмотрел на Агиса. А так ли уж скучен и прямолинеен спартанский царь? «Пока мы вместе, нас никто не остановит». Это было так. Алкивиад был в этом верен. Но как долго эллины будут вместе? Достаточно ли долго, чтоб разбить Великого Царя Дария? Что ж, борьба с общим врагом единству поможет.

Но как долго эллины будут вместе после победы над персами? «Пока мы не начнем спорить, кто будет править покоренными землями.» Алкивиад снова посмотрел на Агиса. А он-то это понимает, или думает, что как-нибудь поделимся? Может, и думает. Спартанцы иногда медленно соображают.

«Сейчас я один на вершине Афин,» — подумал Алкивиад. — «Скоро я буду один на вершине цивилизованного мира, от Сицилии до самой Индии. Вот что, наверное, видел гений Сократа. Вот почему он послал Сократа со мной в Сицилию, чтобы облегчить мне путь на вершину. Безусловно, гений знал, что делает, даже если об этом не знал Сократ.»

Алкивиад улыбнулся Агису. Агис, глупец этакий, улыбнулся в ответ.

Историческая подоплека «Гения»

В реальном мире Сократ не сопровождал экспедицию Алкивиада в Сицилию в 415 году до н.э. Как и сказано в рассказе, политические противники Алкивиада в Афинах сумели вызвать его обратно. В реальной истории он оставил экспедицию, но по дороге в Афины сбежал. В конце концов он попал в Спарту, которая была злейшим врагом афинян в Пелопоннесской войне, и посоветовал спартанцам помочь Сиракузам и продолжить войны с Афинами. (Кроме того, он зачал незаконорожденного ребенка с женой царя Агиса, который пренебрегал супружескими обязанностями из религиозных соображений.)

Афинская экспедиция, несмотря на существенные подкрепления в 413 году до н.э., провалилась полностью. Афиняне не взяли Сиракуз, и мало кто из примерно 50 000 посланных на запад гоплитов и моряков снова увидел Афины. Никий, который командовал войском после отзыва Алкивиада, был казнен сиракузянами. Алкивиад перешел обратно на афинскую сторону, потом снова предал Афины после новых политических волнений, и в 404 году до н.э. был убит. В том же году спартанцы одержали над афинянами решительную победу и выиграли, пусть и дорогой ценой, Пелопоннесскую войну.

После войны ученик Сократа Критий стал главой Тридцати Тиранов, и был убит во время гражданской войны, которая привела к восстановлению афинской демократии в 403 году до н.э. Сам же Сократ, признанный виновным в том, что принес в Афины новых богов, выпил цикуту в 399 году до н.э., отказавшись бежать, хотя многие предпочли бы, чтобы он отправился в изгнание. Его ученик Аристокл — более известный под именем «Платон» из-за своих широких плеч — прожил еще более полувека. Именно из работ Платона, равно как и Ксенофонта с Аристофаном, мы знаем о Сократе, который не оставил после себя ни одной написанной строчки.

В реальной истории с нападением на Персию пришлось подождать до правления Александра Македонского (336-323 гг. до н.э.), и произошло это под главенством не эллинских полисов, а Македонии.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Леонид Комиссаренко

Мой знакомый как-то хвастался, что однажды на службе в Южной Корее он с сослуживцем всю ночь квасил пиво, и за ночь они высосали целый ящик пива — по литру на брата. Годы мои уже не те, но, помнится, по молодости в пивбаре мы выдували первые пять кружек залпом и только после этого заказывали закуску и начинали пить.

Кто я такой?

Александр Левинтов

Кто я такой, чтобы не пить?
М. Жванецкий

кто я такой, чтоб перейти на рюмки?
жизнь коротка — и выпить не успеешь;
кто есть готов, а кто — готовит сумки,
чтобы сидеть; жратвы полно, но нет закуски,
и ни хрена ни жнёшь, хотя немного сеешь

идёт борьба за общее здоровье — вот я попал!
как санаторий для больных чахоткой:
здесь не кабак, а городской вокзал
для некурящих, для тех, кто стар и мал,
и не знаком с обыкновенной водкой

а всё ж приятно от хмельной прогулки:
тут хватанул, там тяпнул, где-то — выпил
мои шаги пусть тяжелы, но гулки —
кусок колбасный и кусок от булки,
да горлышко чуть выпитой бутылки…

Пьянство по-американски

Протестантская этика

Американцы набожны. У нас набожность превратилась в атавизм 19 века и это понятие стало весьма низкочастотным. Мы, в отличие от американцев, религиозны, то есть верим в ритуалы, церемонии, обряды, иконы, посты, водосвятие и прочие чудеса, верим не столько Богу, сколько священнослужителям. Более интимным для нас является понятие воцерквлённости, включающее, помимо религиозности: общение с духовником и наставником, в общине, с монастырскими братиями и старцами. В американских домах, даже католических, нет ни икон, ни распятий, ни статуй, никаких вообще вещественных признаков веры, господствует протестантизм и прямое, без посредников и атрибутов, несимволическое, кажущееся нам наивным общение с Богом. Протестантская этика, описанная М. Вебером, также является доминирующей: человек должен работать не ради куска хлеба, как принято считать у нас, а по призванию человека.

Поэтому, когда человек теряет работу, он искренне переживает это как очевидное ему отворачивание Бога от него: Бог за что-то не полюбил его, но не покинул. Если же потеря работы и развод совпадает, то человек теряет уверенность в своём призвании и спасении. Он переживает это гораздо острее, чем мы: подумаешь, потерял работу, подумаешь, потерял жену — не первые и не последние.

А американец в такой ситуации машет на себя рукой, самоопределяется отрезанным ломтём и уверенно спивается, становится бездомным, опускается, теряет социальность. Чаще всего, это — окончательное и бесповоротное падение, так как человек остро переживает не то, что все кругом, включая Бога, плохи и неправы, как склонны по преимуществу, полагать мы, а что всё дело в нём самом, что он — лузер и неугоден Богу.

Как следствие, американские пьяницы и алкоголики вызывают скорее жалость и сочувствие, чем осуждение и омерзение.

Безлошадные

Конечно, про безнадёжно пьющих американцев, да к тому же еще сегодняшних, надо говорить “безмоторные”, но что-то в этом слове есть уж совсем горемычное и даже не русское какое-то.

Это только в начале кажется, что в Америке все давно околёсены и моторизованы, а ходят, бегают и катаются на велосипедах с жиру и для пущего экзерсайса, -— так они свой фан, по нашему кайф, иногда называют. Но есть здесь и подлинные изгои.

Близкое, но не очень пристальное знакомство с этим изысканным и редким слоем населения позволило выделить четыре основных типа американских безлошадных.

«Велосипедисты»

Это, можно сказать, аристократы среди американских пропойц. Может, у них и есть драйвер лайсенз и даже, может быть, у них где-то в кустах укрыта или на огороде зарыта машина, но ездят они исключительно на велосипедах. Это — веселое племя завсегдатаев пивных, баров, бильярдных, пиццерий и прочих забегаловок. Они знают, что за настоящим рулем действуют жесткие лимиты на дринки, а на велосипеде — хоть залейся.

Они и заливаются.

Со стороны кажется, что пьют они стаканами, пинтами и квартами, а на самом деле они хлещут пиво галлонами.

Американские пивососы отличаются от европейских: у тех загривки с крутой кирпич и габариты “ни в одни ворота”, американцы же больше похожи на курчавые телеграфные столбы с оборванными проводами.

Сидим мы как-то в такой кампании, сосём в честь Дня независимости.

— А в России есть День независимости?

— Да у нас весь год — сплошные дни независимости! По нечетным — географические, от разных стран, от Ботсваны, от Ватикана, а по четным — исторические: от татаро-монгольского ига, от Великой Римской Империи, от Поднебесной империи эпохи Чжоу, от Вавилонского царства, от египетских фараонов, а в високосные годы мы еще празднуем день независимости России от ее народа. Так все время и пьем.

— Вот это по-нашему, профессор Саша! Я всегда говорил — на русских надо равняться, а не на японцев, что нам с их маздами и тойотами теперь делать? — и они утирают жидкую будвайзерную пену по мордасам и мордоворотам.

«Луноходы»

А у этих пьянчужек, кажется, права и машины отсутствуют давно и напрочь. Такой Чарли пилит по любой погоде в единственном ему нужном направлении, преодолевая пространство механическим манером, как будто им управляют по радио с другой планеты.

Достигнув нужного места, они берут трясущимися руками свою заветную бурду, долго собираются с духом, бормочат себе под нос и уставившись в пустую стенку не то заговор от пьянства, не то молитву стакану. Закусывают они, если закусывают, аккуратными крошками.

Иногда луноход говорит вслух и не себе, он говорит разумные вещи и это производит жуткое впечатление — камень заговорил.

По “луноходам” можно сверять часы и определять географические координаты — они пунктуальней Иммануила Канта.

При этом они совершенно не запоминают лиц, имен, биографий, обстоятельств, вообще не имеют памяти, кроме названия своего напитка и его цены. Внутренний мир “лунохода” глубоко сокрыт от посторонних, в число которых входит и он сам.

«Двигатели»

Эти ребята толкают свои тележки, украденные в супермаркетах или рядом с ними. Одеты они самым причудливым образом, но вонь от них стоит точно такая же, как и от московских бомжиков — хоть святых выноси.

Вот толкает мой знакомый Майкл свою тележку, держа наперевес свой СD-плейер, не то краденый, не то найденный, тащится от последнего диска первого хэви-металл — к чему ему колеса? Он и так на них сидит.

Основное их занятие — рисайкл, переработка вторсырья. Америка изготовляет в основном мусор и делает это чрезвычайно производительно. Каждая помойка — клад для бомжей. Они выуживают оттуда стеклотару, по-нашему — хрусталь, металлы, пластик, явно пренебрегая бумагой и картоном, видимо, за это платят совсем гроши. А на всем остальном утильсырье вполне можно жить, приворовывая маленькие бутылочки спиртного все в тех же супермаркетах — даже если персонал и засечет воровство, никому в голову не придет обыскивать эти вонючие останки одежды.

“Двигатели” делятся на две категории: оптимисты и пессимисты. Оптимисты очень любят рассказывать мне истории своей жизни и приключения, про свое счастливое арканзасское, кентуккское, аризонское, словом, каждый раз новое детство, приглашают выпить и закусить, чем Бог «Сейфвэй» (самый сетевой универсам) послал. Пессимисты любят рассказывать о себе с еще большей охотой: о том, как злые люди выгнали их с работы из Чейз Манхеттен Банк, Майкрософт Ворд, Пентагона, Белого Дома, словом, каждый раз новой работы, но заканчивают всегда одинаково:

— И я люблю хорошо поесть, угостил бы.

Оптимизм первых строится на полной уверенности в том, что я к ним никогда не присуседюсь вечерять, не объем и не обопью их (и ведь верно!), а пессимизм вторых зиждется на убеждении (совершенно справедливом и обоснованном), что с меня вряд ли что получишь.

«Пассажиры»

“Пассажиры” нежны и ранимы, как бумажные пистолетные мишени. Эти сами не передвигаются, их перевозят — из суда в тюрьму или из тюрьмы в тюрьму. Не знаю, каким образом, но американский хайвэй патруль точно угадывает в потоке машин своего пассажира, останавливает его и пересаживает к себе. Там все хорошо, но ноги девать в полицейских машинах на пассажирских местах совершенно некуда, поэтому “пассажиры” — самые несчастные из безлошадных. Мне приходилось вызволять этих бедолаг из тюряг, непременно ночью — раньше их на поруки не выдают. После нескольких задержаний они переходят в разряд велосипедистов или луноходов.

Автомобилизация

У нас автомобилизация как массовое явление началась недавно — в конце прошлого тысячелетия. В Америке люди пересели в машины в 20-30-е годы. Автомобиль — в крови американца, и вся его жизнь, организация жизни связана с автомобилем. Если в крупном городе есть метро и другие виды общественного транспорта, то в одноэтажной Америке ничего такого нет и неважно, работаешь ты или безработен, без машин ты никуда. В Техасе человека по закону нельзя лишать автомобиля, потому что он, автомобиль. — средство не передвижения, а существования.

Отсюда и более или менее трезвый образ жизни, который интенсивно осваивается нами теперь.

Телевизор, спортивные передачи и экономная жена

Мы воспитаны на футболе, а там — 90 минут, ну, ещё пяток минут добавит судья, без права переписки. Хоккей и футбол тянутся дольше, а, главное, неопределённо долго, американский футбол и бейсбол — ещё дольше и неопределённей. Это имеет огромный алкогольный и коммерческий смысл. Прикованный к телевизору, американский болельщик по телефону заказывает пиццу, а жену посылает в ближайший универсам за пивом. Впрочем, она и без него всё отлично соображает и заранее покупает упаковку «будвайзера», непременно «будвайзера», потому что дешевле «будвайзера» и хуже «будвайзера» только лошадиная моча.

И этот испорченный вкус уже ничем не исправить: ни ирландским «гиннессом», ни баварским «францисканером», ни даже чешским «будвайзером» — всё это стоит на магазинных полках — на рынке господствует почти-пиво «будвайзер» (14% пивного рынка США) и его производные «мичелов» и т.п. пойло.

Спортивный образ жизни

Когда-то American dream описывался тремя словами:

— машина,
— дом,
— счёт в банке.

Теперь это не мечта, а обыкновенные будни. Теперь американец мечтает о долголетии: он регулярно ходит в фитнес-клуб, бегает, велосипедничает, просто ходит, не пьёт и не курит, ест только невкусное.

Это, конечно, сильно ударило по выпивке и алкоголизму, почти катастрофически. Особенно среди стариков, пытающихся за счёт интенсивного непития наверстать упущенное в молодости здоровье. В результате стариков становится всё больше, и это весьма плачевно сказывается на алкогольной коммерции: не то страшно, что пить скоро будет некому, а то страшно, что не пить будут практически все.

И тогда появится новая American dream — бессмертие.

Кавалерист

Алкогольная тема в Америке отходит в область мифов.

Мой знакомый кавалерист (этот род войск в Америке существует и похож на нашу мотопехоту) как-то хвастался мне, что однажды на службе в Южной Корее он со своим сослуживцем всю ночь квасил пиво, и за ночь они высосали целый ящик пива. По мере этих врак выяснилось, что речь идёт о стандартной упаковке из шести бутылок, каждая ёмкостью 330 граммов — по литру на брата: «А потом я всё утро молился в унитаз своему пивному богу».

Годы мои уже не те, но, помнится, по молодости в пивбаре мы выдували первые пять кружек залпом и только после этого заказывали закуску и начинали пить.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Элла

В результате безумного решения НАТО бомбардировать Сербию резко возрос антисемитизм (ведь всем известно, что это евреи правят миром, а, значит, и принимают решения!). Началась иммиграция в Израиль. Несколько сот евреев, однако, осталось в Белграде. А в непризнанном Израилем государстве Косово так и вовсе 3 семьи.

Наше или общее?

Борис Геллер

http://berkovich-zametki.com/Avtory/Geller.jpgПо определению диаспора — это часть народа, проживающая вне страны своего происхождения. В строгом смысле слова еврейская диаспора, — и не диаспора вовсе. Часть евреев живет в странах, в которых родились не только они, но и их предки. А уж если диаспора, то русскоязычная, обосновавшаяся вне России и остатков СССР. Настоящая еврейская диаспора лишь израильская. Но определения сами по себе, а действительность сама по себе. В просторечии под еврейской диаспорой подразумевают примерно восемь миллионов евреев, обитающих практически во всех странах мира.

Связь Израиля с еврейской диаспорой всегда была вопросом деликатным, и остается таким по сей день. Кстати, это относится к взаимоотношениям всех крупных диаспор со странами исхода. Разве что ни Армении с Грецией, ни Индии с Китаем, ни Польше с Италией, никто и ничто не угрожает. Да и вектор взаимоотношений там очень четкий: из диаспоры в метрополии шлют посылки и деньги, а из метрополии ездят в гости, в надежде задержаться если не навсегда, то как можно дольше. Попробуй, тронь индийскою диаспору (50 миллионов человек) или, хотя бы, вьетнамскую (4 миллиона).

Много лет назад я проходил собеседование на должность представителя большой израильской организации в Аргентине. Работать предстояло с молодыми, предпринимателями, которые в недалеком будущем обещали стать у руля аргентинской политики и экономики. Один из вопросов, который был мне задан, звучал так: «Представьте себе, что вы выступаете на вечере по сбору средств. Какой посыл, собственно, вы собираетесь передать собравшимся еврейским бизнесменам? Как убедите их, что жертвовать в пользу нашей страны можно и нужно?»

Немного подумав, я сформулировал ответ: «Я скажу им, что Израиль принадлежит всем евреям, живущим в нем и в диаспоре. Каждый помогает стране, чем и как может. В данный момент их вклад — финансовый». Моих интервьюеров ответ чем-то не удовлетворил, и в Аргентину поехал другой человек, с более развитым воображением и лучше подвешенным языком. В конце концов, надо же армейским полковникам-отставникам зарабатывать на жизнь, даже если они не говорят по-испански?

Но вопрос остался. Только теперь спрашиваю я: «А действительно ли страна принадлежит всем, или только тем, кто здесь живет? Есть ли у еврейской диаспоры право критиковать Израиль и указывать ему, что и как? Наше это государство, или общее?»

В конце концов, 5.7 миллионов евреев США, 475.000 евреев Франции, 385.000 жителей Канады, 270.000 из Британии, 230.000 Аргентинцев и 112.000 Австралийцев проголосовали ногами. Бог знает, сколько евреев осталось в России (по разным оценкам от 250.000 до 2 миллионов), а страны с еврейской популяцией меньшей, чем 100.000 я здесь не рассматриваю. Население Израиля могло бы утроиться, если бы все евреи иммигрировали. Это как минимум надолго решило бы проблему угрозы демографического уничтожения страны. Что бы они тут делали, и как бы государство этот фантастический сценарий пережило, не рухнув в одночасье, — вопрос отдельный, и в данный момент не он предмет моих размышлений.

Хочу определиться: я искренне считаю, что каждый имеет право жить там, где хочет, что не надо сравнивать Силиконовую долину со startup в пустыне Негев, что можно многое делать на благо Израиля, не работая в кибуце. Есть, правда, один пробный камень, который не убрать и не подвинуть, — служба в армии. Я знаю еврейские семьи из Германии, Англии, Канады и других стран, в которых дети добровольно приехали в Израиль, чтобы отслужить в Цахале. У этих людей, где бы они ни жили в будущем, есть полное право критиковать страну. Они ей свой долг отдали.

С другой стороны, существует категория, редкая, но влиятельная, евреев-антисемитов, которые добровольно, охотно и с большим пылом занимаются подрывной деятельностью против Израиля. Крутят такими движениями, как BDS, «Нет оккупации», «Красная черта», «Мир сегодня», «Разорвать заговор молчания» и др. Часть членов этих организаций в армии служила. Превращает ли этот факт их деятельность в «кошерную» и легитимную?

В самом центре Иерусалима, напротив стен Старого Города, есть огромный квартал супердорогих квартир, которые большую часть года стоят запертыми. Богатые иностранные евреи приезжают туда раз в несколько лет на праздники, или «на дачу», где не нужно копать картошку и красить забор. Похожие места есть почти всех приморских городах. Цены на недвижимость в Израиле астрономические, и лишь растут, так что квартира — беспроигрышное помещение денег. А критиковать премьера, кабинет, армию и страну, сидя в Бруклине или в Париже, очень комфортно. Есть и иные кормушки. Вы, читатели, не покупаете State of Israel Bonds? Зря, очень мудрое капиталовложение, особенно если страну проживания надо покидать в спешке, а деньги она вывозить не разрешает. Пример — Южная Африка. Нет среди вас жителей очень демократической Южной Африки? Ну, и слава Богу.

Итак, что мы имеем? Около восьми миллионов соплеменников, рассеянных по миру, из которых некоторые проживают в странах, правительства которых проводят откровенно антиизраильскую, а, следовательно, антисемитскую политику. Если кто-то до сих пор считает, что это разные вещи, то напомню, что Европейское Сообщество и ООН уже много лет как приняли новое определение антисемитизма: «Антисемитизм определяется как общественное явление, которое выражается в ненависти к евреям, их собственности, учреждениям, общинам и государству Израиль в целом, а также его критике в тех или иных аспектах». Развернутое пояснение занимает целую страницу.

Крайние примеры — Турция и Венесуэла. Но и других хватает. Что держит этих людей там, где они живут? Деньги, приверженность традициям, комфорт, семейные обстоятельства, работа, безразличие, лень? Все вместе? А как страна Израиля заботится о них? Что вкладывает? А должна? Достаточно ли наше государство восприимчиво к чаяниям и чувствам евреев стран рассеяния? А обязано ли?

Мой личный опыт говорит, что «да» — вкладывает много. Конечно, не в каждого отдельного еврея (да и не надо!), а, например, в безопасность общин. Это стоит стране огромных денег, но, безусловно, окупается, если не финансово, то политически и морально.

Общины Франции, Италии, Голландии, Бельгии, стран Балтики и Скандинавии почти не изменились с началом массовой эмиграции из СССР и его обломков. Община Германии, как знают многие из читателей, почти полностью русскоязычная, со всеми сопутствующими проблемами, которые неоднократно обсуждались на страницах Журнала. По мне — ради Бога. Можно жить и работать в Германии, как в любой иной стране. Странно, конечно, читать, что кто-то из евреев с гордостью называет ее mein neues Vaterland. Я даже Израиль ни про себя, ни прилюдно, так назвать не могу, хотя служу этой стране, и, временами, горжусь ей.

Ситуации в старых общинах Европы динамичны, и общее направление угадать несложно. Хотя, иногда предсказания не сбываются. Кто мог предсказать лет десять назад серьезную иммиграцию французских евреев в Израиль? В 2015 году приехало около 8000 человек, но уже в 2016 число иммигрантов упало, — трудности с поисками работы и признанием дипломов. Те, кто имеет детей, но остается во Франции, пополняет группы Крав Мага, чтобы добровольно посменно охранять школы. Сколько они так продержатся? Иногда бывает достаточно одного теракта, но близко от дома, чтобы побудить даже завзятых оптимистов задуматься об эмиграции.

Есть общины просто-напросто вымирающие. Пример — Болгария. Около 2000 человек. Старики уходят, молодежь не ассоциирует себя с еврейством. Высокий процесс смешанных браков. При этом, как ни странно, еврейская школа Рона Лаудера в Софии поражает воображение и может служить примером для любой, даже очень богатой страны. Около 30% учеников — не евреи. На запись в любой класс — солидная очередь. Как говорят на иврите: «алевай алейну», т.е. дай нам Бог иметь такие школы в Израиле. Огромная центральная синагога пуста, и грустит молодой симпатичный раввин, приехавший из Израиля. На юго-востоке страны концентрируются сирийские беженцы, число которых перевалило за миллион, а на стенах школы, несмотря на охрану, стали появляться свастики.

До войны в Югославии проживало 80.000 евреев. Погибло большинство, 82%. К моменту развала страны в общине было зарегистрировано около 5000 человек. В результате безумного решения НАТО бомбардировать Сербию резко возрос антисемитизм (ведь всем известно, что это евреи правят миром, а, значит, и принимают решения!). Началась иммиграция в Израиль. Несколько сот евреев, однако, осталось в Белграде. А в непризнанном Израилем государстве Косово так и вовсе 3 семьи — 56 человек.

Отдельно от европейской стоят американская и канадская диаспоры. Они настолько велики, влиятельны и самодостаточны, что в покровительстве не нуждается. Я имею в виду не только организации-гиганты, типа UJA, AJC, AJC, ZOA, JFC, но и многие крупные городские общины. Чуть по-иному выглядит ситуация в Австралии. Община большая, сплоченная, богатая, но при этом крепко связанная с Израилем. Лидеры всех трех диаспор критикуют, сердятся, обижаются и дают советы, не спрашивая. Большинство американских евреев традиционно голосуют за Демократическую партию, и приложили руку и деньги к избранию воинствующего антисемита Обамы на два долгих срока. Я много раз пытался выяснить причину слепого следования этой традиции в беседах с юристами, врачами и преподавателями университетов. В ответ слышал что-то невнятное о том, что «мои родители так голосовали», или еще менее вразумительное про «плюрализм, демократию, и здравые зерна социализма».

Массовая эмиграция разбросала евреев по многим странам. Зачастую члены одной семьи живут по разные стороны океана, и видятся лишь раз в несколько лет. При этом Израиль посещают далеко не все. Меня занимает вопрос: неужели люди лишены простого, элементарного любопытства. А как оно там, в стране евреев? Уверен, что будь я эстонцем преклонных годов, живущим в Новой Зеландии, обязательно слетал бы в Таллинн, если не из солидарности, то из желания хоть одним глазком поглядеть на полтора миллиона вымирающих соплеменников.

Знаменитый российский литератор Дмитрий Быков, например, считает Израиль «исторической ошибкой». В одном из интервью он заявил, что в Израиль даже лечиться не поедет. В другом — цитировал кулинарный перл космополита Эренбурга: «Задача соли плавать в общем супе, а не собираться в одной солонке». Тоже позиция. Игорь Губерман прилюдно назвал ее «херней». Уверен, что простая истина — «бьют не по паспорту» — Быкову хорошо известна, просто он убежден, что до рассвета еще далеко, а талант сродни бронежилету.

Однако, вернемся к заголовку. Так наше или общее? Более наше, чем общее, или более общее, чем наше? И наше, и общее? Какие еще существуют комбинации? Я далек от мысли кого-либо провоцировать. Просто приглашаю читателей к дискуссии, благо, что с этим у нас проблем нет.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

нужно хорошо понимать, что ограниченная свобода слова может легко и быстро превратиться как в свою неограниченную вариацию, так и (при помощи элит) в практически полностью отсутствующую свободу слова.

בס״ד

Комментарии Торы

5.4 Глава Ръе

Исраэль Дацковский

5.4.1

Тора подходит к позиции безбожия с двух сторон – через предупреждение, что если не будете служить Единому – обязательно будете служить иным божествам и через испытание народа призывами посылаемого Тв-рцом специально для испытания народа лжепророка.

Путь первый. Предупреждение каждого из народа о его возможном отклонении с пути истинного. В начале главы встречается выражение, которое в том или ином виде повторяется многократно в книге Дварим (стих 11:28): «… совратитесь с пути, который Я заповедую вам сегодня, чтобы следовать божествам иным, которых вы не знаете». Аналогичное по смыслу выражение имеется и во второй части Шма (предыдущая недельная глава Эйкев, стих 11:16): «… и вы не совратились и не стали бы служить божествам иным …». Также похожее выражение еще раз встречается в недельной главе Эйкев (стих 8:19): «… забудешь Г-спода, Б-га твоего и пойдешь вслед за чужими божествами, и будешь служить им и поклоняться им …». Также есть троекратное упоминание замены службы Всевышнему на службу дереву и камню (в стихах 4:28, 28:36 и 28:64 недельных глав Ваэтханан и Ки Таво книги Дварим). Из всех этих выражений следует вывод о том, что отказ от службы Тв-рцу однозначно приводит к службе другим божествам. Состояние безбожия конструкцией мира не предусмотрено, везде в Торе отказ от службы Тв-рцу подразумевает переход к службе иным богам. Поэтому многие мыслители сегодняшнего дня относят атеизм, во-первых, к религии, и, во-вторых, к религии примитивной, не требующей изучения ее построения и особых форм служения, что-то наподобие примитивного идолопоклонства канаанских народов. В этой религии есть много божков, даже не оформленных именно в качестве божков – последователи этой религии поклоняются «демократическим ценностям», «ценностям либерализма и плюрализма», идее равенства полов и вообще идее равенства всех людей, распространено служение карьере, деньгам, своим прихотям, что в конце концов приводит к поклонению в качестве божества самому себе.  Особенно интеллектуально продвинутые служат высокому искусству и высокой науке. Ритуалами этой религии (как и во многих куда более сложных и оформленных религиях) от ее адептов требуется вести себя в соответствии с принятыми в этом обществе нормами поведения для разных случаев и ситуаций, отмечать как годовые праздники (большей частью эклектическим образом позаимствованные из других религий и агрессивно насаждаемые торговцами, навязывающими покупку причиндалов для этих праздников), так и даты жизненного цикла человека (рождение, свадьба, похороны) или общества (различные годовщины прошедших событий). Требуется проявлять знания в определенных областях (для тех, кто пониже уровнем — знать результаты последних спортивных состязаний, для тех, кто уровнем повыше – нужно знать последние литературные новинки, театральные постановки и фильмы, быть в курсе светских новостей и сплетен). Обязателен массивный просмотр телевизора, так как много текущей информации и «правильных» взглядов и оценок берется с экрана. Поощряется увлечение мистикой и суевериями (при внешнем их неприятии). Но из-за отсутствия оформленного бога или богов эта религия позволяет себе считать, что ее адепты думают, что они принадлежат к универсальному и безбожному (секулярному) прогрессивному сообществу, имеющему много течений.

Однако Тора утверждает – либо служба Единому, либо служба иным богам, даже если это не осознано служащими этим богам именно в качестве их религиозной службы. Зазора на безбожие между многочисленными богами не предусмотрено.

5.4.2

Путь второй. Создание внешних условий, когда при следовании за ними, за их авторитетными глашатаями, человек уйдет с правильного пути в службу иным богам. В начале 13-ой главы Тора пишет о лжепророке: «Если встанет в твоей среде пророк или сновидец и даст тебе знак (иврит: от) или знамение (иврит: мофе́т). И явится знак или знамение, что он изрек тебе, чтобы сказать: «Пойдем вслед за божествами другими (других)…», … Не слушай речей того пророка или того сновидца, ибо испытывает вас Г-сподь Б-г ваш…» (стихи 13:2-4). Здесь говорится о том, что лжепророк представит явные и осуществившиеся знак или знамение и призовет идти по неверному пути. Но у знака или знамения такой важности, что предсказавшего их можно считать пророком, может быть только два источника: либо Сам Тв-рец специально создал эти знаки или подсказал их лжепророку (что может подтверждаться словами: «… ибо испытывает вас Г-сподь Б-г ваш…»), но тогда на Нем же лежит ответственность за остальные действия лжепророка, что не снимает ответственности людей за анализ соответствия призывов пророка (ведь не всегда быстро выясняется, что имело место лжепророчество) иным, проверенным временем требованиям Тв-рца, от которых истинному пророку запрещено отказываться. Либо наука, которой овладел лжепророк (но не заметил ее истинные источники и корни) и использует ее достижения для доказательства, что предыдущая информация о Тв-рце неверна или, по крайней мере, не полна и стоит осуществлять службу  Ему совсем иным путем.  Не будем здесь расширять обсуждение об истинном и всеобъемлющем источнике научного знания, отметим только, что они привносятся в наш мир при посредстве и при активном участии человека. И тогда возможно прочтение этого места таким образом, что человек или группа людей овладели серьезным уровнем науки, много объясняющей о законах этого мира и позволяющей использовать свои достижения на изменение жизни человека. Очень не хочется сказать «на улучшение», так как изменение тонкой технологической оболочки цивилизации создало видимость улучшения, ничего не улучшив по настоящему, но сильно повредив основному в человечестве – его морали, связи между людьми. Правда, эти обильно говорящие на публику «лжепророчествующие» группы людей далеко не всегда обладают серьезным уровнем знаний. У людей стало больше необходимости и затрат времени на освоение пользования этими изменениями (да только изучение различных программ платежа компаниям мобильных телефонов с целью сэкономить несколько грошей или изучение программы телепередач на 200 каналах сколько времени отнимают у человека!), но главные ценности – мораль, институт семьи, отношения между людьми, психическое здоровье, понимание смысла и целей жизни, количество счастливых людей – все это резко деградировало. Вслед за этим быстро деградировало и само знание фундаментальной науки – возникла огромная разница между знаниями, накопленными наукой и знаниями отдельного среднего человека, даже человека, считающегося специалистом в той или иной области (пример – при огромном накоплении знаний в медицине несоразмерно выросло количество весьма посредственных врачей).

Но овладев этим серьезным уровнем науки люди, вслед за строителями вавилонской башни, решили, что они настолько сильны, что не просто не нуждаются в Тв-рце, но и могут воевать с ним, могут сами, по собственному разумению решать, кому и чему служить. А так как их авторитет в массах весьма силен, часто из-за засилья однобоких СМИ, этот авторитет получил статус фактической  монополии на знание истины, то они могут звать остальных на службу иным целям, уводя людей от Тв-рца, доказывая свое право так говорить именно своим обладанием возможностью предсказывать как астрономические события, так и своим умением «владеть материей», изменять технологическую среду человечества. При этом они ссылаются именно на науку, не оставляя места Тв-рцу. Одной из вершин этого отрицания Тв-рца служит известный диалог Наполеона с великим французским ученым Лапласом (Пьер-Симо́н, маркиз де Лапла́с (23 марта 1749 — 5 марта 1827) – французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений, один из создателей теории вероятностей. Заслуги Лапласа в области чистой и прикладной математики и особенно в астрономии громадны: он усовершенствовал почти все разделы этих наук, даже предсказал существование черных дыр):

— Вы написали такую огромную книгу о системе мира и ни разу не упомянули о его Творце!

— Сир, я не нуждался в этой гипотезе.

(на самом деле ответ Лапласа более сложен – он утверждал, что он не нуждается в своих научных построениях именно и только в гипотезе постоянно вмешивающегося в природные процессы  Тв-рца, но он не отрицал ни существование Тв-рца, ни то, что именно Тв-рец создал автоматически действующие законы природы).

То есть, человек знания (человек науки или деятель серьезной культуры) может выбрать два пути. Либо пойти по пути прославления Тв-рца через понимание сложности созданного Тв-рцом мира вокруг нас и Им заложенного в него потенциала менять жизнь людей (а это понимание и использование потенциала возможно только через деятельность людей, в первую очередь, через интеллектуальную деятельность). Альберту Эйнштейну приписывают фразу: «Весь смысл научной деятельности – это понять замысел Б-жий». Либо ученый может пойти по пути строителей вавилонской башни, объявив войну Тв-рцу. И именно в этом заключается испытание Тв-рца, предложенное человечеству в целом и Его народу в частности.

Сегодня не видно ни одного человека или ограниченной группы людей, открыто и явно призывающих «служить иным богам». Сегодня эту функцию в виде призывов жить прогрессивно, в соответствии с современными ценностями на себя взяли гораздо менее определенные структуры, практически – светское общество в целом, подпитывающееся современной Грецией, временно расположенной за океаном, и погибающей в своем бесформенном, доведенном до абсурда христианском либерализме Европой. Причем СМИ (сегодня вместо аббревиатуры СМИ – средства массовой информации — более подходящим является использование аббревиатуры СМРАД – средства массовой рекламы, агитации, дезинформации) являются только одной из этих структур. И тогда мы возвращаемся к высказанной чуть выше мысли о том, что общество в целом с неясным способом управления им и столь же неопределенным способом внедрения в него тех или иных установок настоятельно требует от своих членов вести определенный образ жизни. Общество во многом диктует что читать (чаще – ничего не читать), как распределять свободное время, куда ходить или ездить в выходной или в отпуск, как одеваться, что смотреть по телевизору (чаще — многочисленные бесконечные пустые сериалы или спорт), о чем говорить на работе или в компаниях, как и в каких ценностях строить жизнь. По Виктору Франклу основной проблемой такого общества стала духовная пустота, отсутствие целей и смысла жизни, экзистенциальный вакуум. Нужно или отделиться от общества, чтобы не попасть под его разлагающие жернова, как делают харедим. Или противостоять ему, находясь внутри него, как делают те соблюдающие Традицию и учащие Тору, кто работает или учится в обычных, чаще светских фирмах и учебных заведениях. Но это очень тяжело и доступно не всем – все время противостоять коллегам по работе в образе жизни, ведя совместную работу, чувствовать себя чужим обществу, в котором приходится проводить существенную часть дня, уж не говоря о проблемах карьерного продвижения – чужих по духу не продвигают. Или смириться и плыть по течению, то есть в терминах Торы «служить иным богам».

Главное в этом посыле Торы – не лжепророк. С ним будет индивидуально разбираться Тв-рец. Главное заключено в словах Торы «ибо испытывает вас Г-сподь Б-г ваш…» (стих 13:4), то есть каждого из нас возложена ответственность за выбор своего пути. Эта фраза об испытании нас Тв-рцом чем-то перекликается с фразой «не следуй за большинством на зло» (стих 23:2 недельной главы Мишпатим книги Шмот). И мы не сможем сослаться ни на общество, ни на иные силы, отвратившие нас от служения Тв-рцу и отправившие нас «служить иным богам» – ответственность за выбор пути остается исключительно на нас. И эта опасность «службы иным богам» не ушла с разрушением большинства капищ «официального» идолопоклонства, а, наоборот, усилилась именно маскировкой «чужих богов» за обычным образом жизни, за навязанными чуждыми жизненными ценностями.

5.4.3

Тора не могла не дать указаний о свободе слова в еврейском обществе. Она в нашей главе дважды вернулась к этому вопросу.

Сначала – на уровне лжепророчества, обязав каждого еврея в отдельности анализировать слова пророка или лжепророка и определять истину несмотря на предъявленные знамения. Критерием правильности слов пророка или лжепророка является его отношение к возможным изменениям указаний Торы – если проповедует необходимость изменений, значит, он – лжепророк при всех серьезнейших знамениях и доказательствах своего пророчества, которые он приведет. Никакие «прогрессивные усовершенствования Торы» (знаете, сейчас время другое, нужен прогрессивный взгляд на мир и на его познанные человечеством законы …) не может быть ни предложено, ни, соответственно, воспринято народом в целом и каждым евреем в отдельности. Этот уровень сложный, ведь пророк или лжепророк предъявил знамения – так хочется его слушать, ведь каждый еврей может думать о себе, что он маленький, мало знает, ну, как ему судить о больших людях и их мудрых словах. Но Тора требует от любого еврея ответственности за его, маленького еврея, оценки слов пророка или лжепророка.

Второй уровень попроще. Тут глашатаем новых истин выступает обычный человек. В стихах 13:7-10 Тора пишет: «Если будет уговаривать тебя брат твой … То не соглашайся с ним и не слушай его … Но убей его …». Тора говорит, что свобода слова не абсолютна и ограничена не только, как сейчас полагают, отсутствием призывов к насилию и к смене режима. Тора говорит, что далеко не любая «научная» теория или «правдивая» информация может быть озвучена и за озвучивание «отклоняющихся от генеральной линии» теорий можно и смертную казнь заработать. Тора в этом эпизоде доходит до требования убить сына, несущего чужую мораль. А ведь Тора – абсолютная справедливость и абсолютное добро!

Появляется сложная вилка по установлению границ между затыканием ртов и безудержной свободой раскачивать любые основы еврейского общества. При затыкании ртов прогресс невозможен, так как быстро ведет к загниванию общества, но при безграничном открывании рта под видом свободы слова (и особенно – под видом академической свободы, научного и культурного творчества, права общества знать и проч.) – он тоже невозможен, так как быстро ведет к деградации общества и диктатуре отдельных маргинальных групп с идеологией бесконечно далекой от идеологии Торы. И одна из сложных задач руководителей народа – поддерживать существование разумных, развивающих общество этих границ ограниченной свободы слова, которые невозможно формально определить, так как в обществе всегда будут силы, стремящиеся сдвинуть эти границы в прямо противоположные стороны.

Заметим, что одним из гарантов правильности границ свободы слова был и остается высокий уровень образования и понимания происходящего со стороны массы рядовых членов общества. Мы не случайно наблюдаем сегодня сознательное (со стороны правящих кругов) резкое понижение уровня образования народа, как в области естественных наук, так и в области наук о человеке и обществе – овцами легче управлять.

5.4.4

В этой главе дважды встречаются похожие выражения. В стихе 12:7 сказано: » … и радуйтесь всякому произведению рук ваших (иврит: «бэхо́ль мишла́х йадхе́м»)» – множественное число. В стихе 12:18 написано: «… и радуйся перед Б-гом Всесильным твоим всякому произведению рук твоих (иврит: «бэхо́ль мишла́х йаде́ка»)» – единственное число. Ивритское выражение «Мишла́х йад» означает изготовление чего-то внешнего по отношению к человеку, учеба Торы для себя в это понятие не входит. Но использование знаний Торы для преподавания, для написания книг, для работы руководителем общины или судьей сюда уже входит. Также в это понятие входит любой труд, направленный на удовлетворение тех или иных потребностей общества – как производительный, так и другой, например, руководящий или работа почтальона. То есть, здесь Тора указывает нам, что большинство народа будет заниматься трудом на благо общества и требует радоваться результатам труда как всем обществом, так и каждому индивидуально за свой вклад в общее дело. Первое выражение, во множественном числе, указывает на коллективный труд, второе, в единственном числе — на индивидуальный труд или индивидуальный вклад в общественный труд.

Эти указания на естественность производительного труда на благо общества никак не противоречат необходимости непрерывно изучать Тору как бесспорную и постоянную обязанность каждого человека независимо от его других занятостей. Также никто не освобожден от соблюдения заповедей, что невозможно без постоянного изучения Алахи и ее непрерывного повторения. Наиболее верное представление о связи изучения Торы и других видов деятельности может дать компьютерная аналогия, если Тору представить в качестве операционной системы, а все остальные виды деятельности – в качестве приложений (программ, решающих ту или иную конкретную задачу потребителя), работа которых управляется операционной системой и которые могут работать только в среде операционной системы.

5.4.5

Тора задала в качестве обязательного, но достаточно ненавязчивого подхода важный механизм передачи знания самой себя, развития этого знания – Торы и алахи, и всеобщего образования, по крайней мере, мальчиков и мужчин. Кроме этого в этот же механизм вмонтировано обязательное социальное обеспечение и финансовое обеспечение праздников при обязательном же трехкратном подъеме в Иерусалим. Тора заповедала в обязательном порядке отделять две десятины – в терминах Торы — первую и вторую (вторая в третий и шестой годы называется десятиной бедных иврит: маасэ́р ришо́н и маасэ́р шени́ или ани́) и при ее помощи содержать левита, сироту и вдову (стихи 14:22-29). Автор Торы понимал, что на эти три расхода денег всегда будет не хватать и первый слой экономии чаще всего пройдет через сокращение, а то и полную отмену именно этих расходов. Эти расходы: праздники самой семьи во время обязательных подъемов в Иерусалим, поддержка левита как преподавателя и исследователя Торы, и благотворительность в пользу сироты и вдовы. Кстати, Тора скромно умолчала о поддержке полных семей в их нормальном, не больном состоянии, а необходимость поддержки исследователей и преподавателей Торы на среднем уровне благосостояния народа не требовала более, чем доли нормального числа этих людей в народе – одно колено из тринадцати. Да колено левитов было еще и среди малочисленных колен Израиля. То есть, на преподавание и исследование Торы требовалось всего-то 6-7% национального дохода. Тогда Автор выделил эти деньги (часть урожая) в качестве обязательно отделяемых, по сути, не принадлежащих хозяину, отчужденных от него средств, которые не жалко потратить. Теперь хозяин не может сэкономить на этих расходах, он должен эти деньги объявить не своими, среди прочего признать этим актом, что ВСЕ его доходы приходят из Одного Источника, и без сожаления потратить эти средства на «богоугодные» цели, определенные тем же Автором. Теперь у средне-статистического хозяина всегда есть средства, на которые он может нанимать учителей Торы себе и своим детям. Эти учителя могут иметь время и средства на глубокое изучение, исследование и развитие знания о Торе и алахе, на передачу этих знаний народу. Ведь любой хозяин с удовольствием поддержит (не своими, а отчужденными от него деньгами) того, кто будет восполнять какую-то его потребность – он их передаст не просто средне-статистическому левиту, а именно тому, кто учит Торе его и его детей, а «чужой» левит будет получать от него гораздо более бедные подношения по статье благотворительности наравне с сиротой и вдовой.

То есть, Автор Торы позаботился, чтобы у общества всегда были в обязательном порядке выделенные немалые средства (не менее 10%, но не более 20% за вычетом стоимости празднований в Иерусалиме, то есть 10-16% национального дохода) на изучение Торы и социальную поддержку ослабевших или попавших в трудную жизненную ситуацию членов общины.

Формально лишив левитов земельных наделов, Тора изначально не подразумевала, с одной стороны, производительный труд левитов (в качестве ремесленников или наемных работников), и, с другой стороны, она и не подразумевала получение оплаты за преподавательскую и исследовательскую деятельность в области Торы со стороны представителей других колен (отец должен был обучать сына, естественно, бесплатно, а другой учитель должен был оплачиваться из средств самой семьи после вычета из ее доходов обязательных десятин-маасеров). Но жизнь в дальнейшем внесла в эту систему некоторые коррективы. Отец стал за деньги нанимать учителя для сына (и в современном мире по решению законоучителей, по крайней мере, часть этих денег может быть взята со счета десятины-маасера семьи), и этот учитель уже не обязательно был из колена левитов. А часть левитов отказалась от преподавательской и исследовательской работы в области Торы и занялась иными видами производительного труда.

По крайней мере, Тора весьма слабо подразумевала содержание на общественные средства (формируемые фактически из частных десятин-маасеров и зачастую распределявшиеся самими «хозяевами» денег без централизованного сбора и распределения этих средств) тех, кто в качестве единственного занятия жизни учит Тору, не преподавая ее и не проводя ее исследований, результаты которых ценны для народа. Ведь полные семьи со здоровым мужем не входили в список тех, кому заповедано помогать, а преподаватели и исследователи Торы должны получать от общества содержание за их важный для общества производительный труд, восполняющий потребности этого общества, а не за факт изучения Торы.

5.4.6

Рассмотрим третий из приведенных в Торе законов, о применении которого нам достоверно не известно, но имеется весьма авторитетное мнение Гемары о том, что он никогда не применялся и применяться не будет. Мы говорим о совратившемся городе (иврит: ир нида́хат). Два других никогда не применявшихся закона – об очищении после выздоровления заболевшего «цараа́т» и о буйном и не покорном сыне (иврит: бэн сорэ́р уморэ́) нами рассмотрены в комментарии соответственно на недельные главы Тазриа книги Ваикра и Ки Тецэ книги Дварим.

Тора приводит на эту тему два указания – о единичном и массовом случаях. Единичный случай описывается в стихах 13:7-12, массовый – в стихах 13:13-18.

Единичный случай: «Если будет уговаривать тебя брат твой … или друг твой задушевный, тайно говоря: «Пойдем и будем служить божествам иным…». То не соглашайся с ним и не слушай его; да не пощадит его глаз твой, и не жалей и не прикрывай его; но убей его …».

Массовый случай: «Если услышишь, что в одном из городов твоих …выступили люди-негодяи (иврит: бней блийаа́ль) из среды твоей и соблазнили жителей города своего, говоря: «Пойдем и будем служить божествам иным…». То перебей жителей того города остриём меча …».

Под служением чужим богам явно понимается переход к нееврейскому образу жизни, к исповедованию чуждых еврею ценностей иных народов.

Повторим мнение Гемары и наше основание расширить понимание прямого текста Торы (из нашего комментария на недельную главу Ки Тецэ):

Комментаторы с разных сторон подходят к попытке понимания этих законов, но общий вывод приводит Гемара (Санхедрин 71а и продолжение эпизода на листе 72а), утверждая, что  такого «буйного и непокорного сына никогда не было и не будет» – так же как никогда не было и не будет «совратившегося города». А два этих закона «приведены в Торе для того, чтобы их изучали и получали за это награду». Рав Ицхак Зильбер указывает на более широкое толкование закона (Беседы о Торе. Ки Теце): «Так же как мы переносим закон с крайних ситуаций на более широкие, так из ситуаций мало реальных извлекаем уроки для наших конкретных обстоятельств».

Отойдем от мысли, что заведомо неприменимый на практике закон приведен в Торе только и исключительно для получения награды за изучение нереального – во-первых, суть Торы – научить людей правильно жить в этом мире, а не заниматься пустым теоретизированием, во-вторых, объем учебы для реального исполнения, понимания жизни и понимания Тв-рца столь неограниченно велик, что реально нет возможности учить что-либо только и исключительно для получения награды, ведь для развития мышления имеется огромное поле изучения реальных и нужных в жизни разделов Торы и книг, ее объясняющих. Поэтому попробуем немного продвинуться по пути, намеченном равом Ицхаком Зильбером.

Теперь используем этот же подход в обсуждении вопроса о совратившемся городе.

Во-первых, заметим, что в единичном случае Тора требует казнить только агитатора, а в массовом случае – как агитирующих, так и сагитированных (соблазненных). Не будем здесь углубляться в смысл слов Торы «… и не жалей, и не прикрывай его …», явно говорящей об ответственности за недоносительство, что само по себе является сложной, многогранной и неоднозначной темой.

Во-вторых, Тора в этом вопросе явно и бескомпромиссно выступает против НЕОГРАНИЧЕННОЙ свободы слова.

Сегодня мы хорошо понимаем, что отсутствие свободы слова тождественно застою и загниванию во всех областях, где свобода слова запрещена или сильно ограничена.

Этим ограничением свободы слова и свободы мнений очень любят пользоваться многочисленные элиты для сохранения и упрочения своей власти и влияния (элиты политическая, экономическая, академическая, военная, элиты по видам искусства и проч.), естественно стремясь к сохранению и упрочению своего влияния, к пополнению себя только и исключительно «своими», проверенными на верность членами. С элитами связаны многочисленные «стеклянные потолки» внутри каждой элиты, то есть системы дискриминации представителей «не своих групп», мешающие «чужим» подняться в ядро элит, занять достойное, соответствующее их образованию, опыту и способностям место в соответствующей области, контролируемой данной элитой. Этика поведения и отношений, декларируемая элитами (необходимая этика для предотвращения формирования закона джунглей в той или иной области деятельности), слишком часто служит красивым барьером, мешающим достойным «чужим» занять подобающее им место в элитах. «Элита представляет собой устойчивую общность с глубокими связями входящих в неё людей, имеющих общие интересы и доступ к рычагам реальной власти… Конкуренция идей и решений в таких условиях сводится к минимуму и заключается преимущественно в конкуренции авторитетов их авторов» – статья «Элита» из Википедии.

При этом религиозный истеблишмент на всех уровнях проявляет все черты поведения хорошо организованной и властвующей элиты, отличаясь от прочих элит двумя усиливающими его власть чертами. Одна из них — построение общества, подчиненного этой элите, поддерживается, кроме обычных для элит рычагов силовой власти, экономических рычагов распределения благ и рычагов распределения степеней почета, авторитета, влияния, власти еще и системой внушения одних и искусственно ослабленным критическим мышлением других, что, в свою очередь, определяется попаданием будущих членов этого общества в систему внушения и ограничения критического мышления с самого рождения за счет абсолютного владения этой элитой системой одностороннего, искусственно суженного воспитания и образования (правда, справедливости ради следует заметить, что и светская система образования и воспитания при всей ее кажущейся широте и прогрессивности, обладает тем же недостатком – суженом, ограниченном, лишающем ученика реальной свободы выбора  взгляде на мир). Важно отметить, что и родители этих входящих в систему внушения детей также прошли ту же систему внушения и некритически разделяют взгляды парадигмы, навязываемой детям в качестве единственно верной. И вторая черта – искусственно и искусно поддерживаемая закрытость, изолированность, отделенность этого общества от остальной части еврейского народа для исключения проникновения в это общество чуждых ему идей и влияний, хотя в последнее время эта закрытость проявляется больше внешне при ее уже заметном размывании изнутри за счет проникновения в это общество на индивидуальном, но достаточно массовом уровне современных и не контролируемых религиозной элитой средств коммуникации (смартфоны, компьютеры, интернет и проч.) и способов заработка (иногда вступающего в непримиримое противоречие с законами той страны, в которой эта деятельность осуществляется). К сожалению, часть видов заработка построена на прямом принесении неисправимого и некомпенсированного вреда отдельным людям.

Но мы столь же хорошо понимаем, что слабо ограниченная всего лишь  Уголовным кодексом без включения моральной составляющей свобода слова позволяет раскачать до полного разрушения любой строй и любую мораль. Со стороны морали мы имеем свободу пропаганды и огромные успехи в распространении гомосексуализма. Со стороны раскачивания государственного строя мы имеем массу бесприбыльных организаций (иврит: амута́, мн. число – амуто́т) и обществ (без корпоративной прибыли, но с хорошей оплатой работников), открыто финансируемых из-за рубежа именно с явной целью разрушения государственного строя и общественной морали, которые под видом разрешенной (и даже желательной) критики правительства или недостатков общества и его структур, под видом пропаганды «прогрессивного» поведения и образа жизни активнейшим образом влияют, в частности, на устойчивость государственного строя и обороноспособность Страны, на исход выборов, на делигитимацию любых признаваемых обществом установок.

В принципе, давно известно, что в условиях используемой во вред обществу свободы слова сплоченная идеологизированная и мотивированная (или иным образом заинтересованная и направляемая) очень небольшая группа (даже поначалу не являющаяся элитой и не имеющая своих представителей в действующих элитах) по известным техникам (которые даже сегодня уже опубликованы) и при соответствующем финансовом обеспечении может внедрить почти любые взгляды в относительно инертную и малоидеологизированную массу людей, сколь бы изначально ни были далеки внедряемые взгляды от установок общества.

Для понимания необходимых ограничений свободы слова приведем объяснение на первый отрывок молитвы «Шма Исраэль», позаимствованное нами из молитвенника «Врата Молитвы» под ред. д-ра П. Полонского (изд. Маханаим 1999, стр. 75): «Первый отрывок «Шма» определяют как «Кабала́т оль Малху́т Шама́им» – «Признание над собой власти Небес», или в дословном переводе «Принятие ярма небесного Царства». Имеется в виду ярмо, которое надевают на шею быка для того, что бы тащил плуг (или делал другую работу). Без ярма бык не может тащить плуг, его громадная сила может лишь разрушать. Именно таким ярмом – ограничивающим, но в то же время дающим возможность самореализации – является для еврея Тора. Еврей «подставляет шею» под ярмо законов Торы ради созидания на земле».

Именно в этом ключе мы и рассматриваем необходимые ограничения свободы слова. Если ярмо ограничения свободы слова будет слишком стягивающим, тяжелым, затрудняющим движения быка (отдельного человека, общества), то бык не сможет двигаться, его потенциал (сила) пропадет зря и никакая работа по развитию и созиданию не будет выполнена. При отсутствии ярма (при почти неограниченной свободе слова) громадная сила быка может лишь разрушать. И Тора должна задавать границы свободы слова, определять оптимальные свойства ярма. Это, среди прочих мест, задано в стихах 9:22,23 книги пророка Ирмияhу:

«Так сказал Б-г: “Пусть не гордится мудрец мудростью своей, и не гордится сильный силой своей, и не гордится богач богатством своим. Но тот, кто гордится, пусть гордится тем лишь, что он постигает и познает меня …, ибо именно это мне угодно. Слово Б-га”».

Только познание Тв-рца необходимо распространить на две данные нам Им созданные Книги – материальный мир и человек в нем с одной стороны и Тора во всей ее широте и глубине с другой стороны. Между этими Книгами нет и не может быть противоречий – их создавал Один Всезнающий Автор. Но изучение этих Книг (только двух вместе, а не каждой в отдельности!) будет положительным и плодотворным только при полном понимании, что выполняется именно изучение, познание Тв-рца через Его проявления в нашем мире.

При этом нужно хорошо понимать, что ограниченная свобода слова может легко и быстро превратиться как в свою неограниченную вариацию, так и (при помощи элит) в практически полностью отсутствующую свободу слова.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

Неизменное ощущение сложности, неоднозначности даже в самой однозначной и банальной ситуации. Умение разглядеть тени даже на самом светлом и лучезарном полотне. Умение почувствовать неуловимый привкус дёгтя даже черпая полной мерой из бочки мёда. Неуловимый оттенок грусти даже в самые радостные мгновения жизни.

Недельный раздел Рээ

Михаил Ривкин

Соблюдай месяц Авив (весенний) и совершай пэсах Г-споду, Б-гу твоему (Деварим 16:1).

«Соблюдай месяц Авив» — в трёх местах упомянуты праздники Израиля:

— в Учении коэнов (Ваикра 23 — недельный раздел Эмор) — ради их последовательности,
— в книге Чисел (Бемидбар 28-29 — недельный раздел Пинхас) — ради жертвоприношений,
— во Второзаконии (Деварим 16 — недельный раздел Реэ) ради високосного года» (Сифрей, раздел 27, 16:1).

Как следует понимать слова «ради високосного года»? РАШИ объясняет это в комментарии к нашему пассуку «Соблюдай месяц Авив (весенний) — издревле хранили его, дабы уместно было приносить Омер весной, а если это не получается, то следует добавить в календарь тринадцатый месяц»

В нашем недельном разделе более чем в двух других перечислениях праздников делается акцент на связи праздников с сельским хозяйством и природой, с тем или иным видом земледельческого труда, со временем созревания тех или иных плодов земли. Но едва ли будет правильно рассматривать календарь книги Деварим как сугубо сельскохозяйственный. Тора никогда не заповедует нам совершать те или иные действия, коль скоро эти действия являются неотъемлимой частью естественных жизненных потребностей и отправлений. Более того, все заповеди, связанные с такого рода потребностями и отправлениями, всегда представляют собой некую искусственную регламентацию и ограничение, нечто сверх-естественное. Так, в Торе нигде нет заповеди усердно трудиться, но зато есть множество заповедей, ораничивающих труд человека субботним днём, седьмым годом, днями праздников и полупраздников. Точно так же, нигде не встречается заповедь есть досыта, зато встречаются множество пищевых ограничений, а также обязанностьблагодарить Создателя за любую вкушаемую пищу.

И в данном случае тоже, самым главным словом для описания праздников, ключевым словом в календаре книги Деварим, является слово «радость». По отношению к Песаху это слово не употребляется ни разу, по отношению к Шавуоту — один раз, а по отношению к Суккоту — дважды (16:14, 16:15). в чём же именно состоит эта особенная радость Суккота?

Рав Моше Хефец, в своём комментарии к Деварим «Млехет Махшевет», так объясняет это различие: «Праздники даны Израилю ни для чего иного, как только для изучения Торы. И нельзя учить Тору иначе как в радости, и ни в коем случае не в раздражении. Но радость заповеданная — это всегда радость в меру, а не радость чрезмерная, не насмешки и легкомыслие. И нужно стремиться к умеренной радости в сердце, как учили Мудрецы Талмуда: «Пророчество не коренится ни в высокомерии, ни в раздражительности, а только в словах радости» (Мидраш а-Гадоль, Ваигаш, 45:27). и потому разрешена нам работа в полупраздничные дни, дабы отдалить нас от безделия, которое ведёт к греху. И если бы мы радовались и полностью бездельничали (все восемь дней), то этим мы подверглись бы опасности греха. Но радоваться, и при этом работать, ии же радоваться и учить слова Торы, заповеди Г-сподни — это радость желательная. И в ней нет греха. И потому сказано: «ибо благословит тебя Г-сподь, Б-г твой, во всех произведениях твоих и во всяком деле рук твоих, и будешь ты только веселиться» (Деварим 16:15), т. е. Когда будешь делать дела рук твоих, и не сидеть в праздности, тогда ты будешь «только веселиться», а не бесчинствовать» (Млехет Махгевет, 16:15).

Возникает, однако, естественный вопрос: ведь всё выше сказанное относится в равной степени и к полупраздничным дням Песаха, почему же, в таком случае, слово «радость» не упоминается по отношению к нему? Или, если перевести этот вопрос в галахическую плоскость, почему мы читаем полный Халлель все семь дней Суккота, и только в первый день Песаха? На этот вопрос отвечает «Ялкут Шимони»:

«Но про Песах не написано даже один раз, что это радость — почему? В Песах выносится приговор об урожае, и не знает человек, будет ли наступающий год урожайным, или нет.

И, кроме того, потому что умерли в Песах египтяне. И потому мы читает все семь дней Суккота Халлель, а в Песах читаем только в первый день и в первую ночь» («Ялкут Шимони» Ваикра Эмор).

Эту же мысль, в поэтической форме, выражает Гемара: «и в это время [когда утонули египтяне в море] пожелали ангелы небесные воспеть хвалу перед Пресвятым, будь Он благословен. Сказал им Всевышний: творения мои тонут в море, а вы поёте хвалу предо Мною?».(Санхедрин 39В).

Как известно, по традиции мы относим Рассечение вод Тростникового моря к седьмому дню после Исхода. Сугия в Санхедрин объясняет, почему нельзя читать Халлель в седьмой, праздничный день Песаха. Но раз нельзя читать в последний день праздника, то, тем более, нельзя читать в полупраздничные дни.

Пожалуй, эта сугия из Санхедрин выражает наиболее полно еврейский взгляд на мир, или еврейское миро-воззрение. Неизменное ощущение сложности, неоднозначности даже в самой однозначной и банальной ситуации. Умение разглядеть тени даже на самом светлом и лучезарном полотне. Умение почувствовать неуловимый привкус дёгтя даже черпая полной мерой из бочки мёда. Неуловимый оттенок грусти даже в самые радостные мгновения жизни. Способность почувствовать трагедию смерти человека, даже если речть идёт о страшном и безжалостном враге. Не только человек широк. Широка каждая конкретная ситуация, кажде проживаемое им мгновение. И тайна «еврейского гения» в том, что не боимся этой широты, никогда не стремимся её «сузить»…

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

Что делать с DNC, погрузившем страну в это безумие? В Америке не так много партий, демократов не распустишь. Спец-прокурор Мюллер уже проводит обыски и допрашивает подозреваемых, не важно в чём. А спец-прокуроры свои челюсти, как бультерьеры, не разжимают.

Интересное время

Борис Гулько

В Американской политике происходит нечто экстраординарное. В заведённый отцами-основателями механизм — каждые 4 года народ решает, программа которого кандидата в президенты ему нравится больше; 4 года спустя курс страны можно поменять — попал песок. Сразу после вступления в должность Дональда Трампа оппозиция повела на него ожесточённую атаку. Нескрываемая цель её — импичмент президента. Поведение антитрамповского истеблишмента, зовущегося ныне обыденно «истерикой», таит загадку.

Успехи оппозиции велики — уже в первые месяцы президентства Трампа ей удалось установить специального прокурора для расследования предполагаемого преступления избирательной кампании Трампа — её сговора с российской властью, обеспечившей своим взломом сайта демократического национального комитета — DNC и публикацией похищенных документов, победу республиканцу. Спец-прокурор — им стал бывший директор ФБР Роберт Мюллер, собрал бригаду юристов, почему-то сплошь демократов, и долго не оттягивая назначил два жюри для допроса подозреваемых. Почему два? Жюри в Вирджинии состоит в большой части из белых, а вашингтонское — сплошь из чёрных. Чернокожие — это известно, значительно суровее к белым, составляющим группу подозреваемых, чем братья тех по расе.

Посторонний наблюдатель может недоумевать: чем столь страшно преступление, в котором обвиняют русских? Русские хакеры, считается, поведали миру о том, Хиллари Клинтон — фальшивый кандидат, выигравшая праймериз благодаря жульничеству DNC и его председателя конгрессменши Дебби Вассерман-Шульц (ДВШ). Сменщица ДВШ на посту председателя DNC Донна Бразил передала Хиллари вопросы, которые той на следующий день должны были задавать в дебатах. Вроде, разоблачить жуликов — благое дело?

Кроме благородства, русские, подставив Хиллари, проявляли, вроде, и бескорыстие. Ведь чета Клинтонов давно ими куплена. Тут и полмиллиона в карман Биллу за то, что тот посетил Москву (по другим публикациям — 800 000), и десятки миллионов, дарованных русскими генералами-филантропами в Фонд Клинтонов — после того, как Хиллари позволила продать России 20% принадлежавших Америке урановых рудников. Что у русских было на Трампа? Лишь компромат, что тот, находясь в Москве, зачем-то уговорил проституток пописать на кровать, на которой когда-то спал Обама. Да и то — спал или не спал, на этой кровати или на другой, писали или не писали, в общем — брехня всё это, а не компромат, годная лишь для прогрессивной американской прессы.

Но всё-таки такое обвинение — сговор с русскими — выглядело серьёзным, при соответствующей поддержке медиа, тянуло на импичмент. И вдруг, в один момент, лопнуло. И более того, стало ясно, что речь действительно идёт о серьёзнейших преступлениях, но совершённых не теми людьми. Это и объясняет затянувшуюся истерику проигравших выборы. Победа Хиллари покрыла бы преступления. Похоже, что группе ответственнейших господ грозит тюрьма, а всей демократической партии и её прессе — несмываемый позор.

9 августа сильно левый журнал The Nation на своём сайте, и, наверное, в бумажном виде — я не проверял, неожиданно поместил значительных размеров статью П.Л.Твиттера «Большие вопросы о прошлогоднем похищении информации с компьютеров DNC», с подзаголовком: «Бывшие эксперты Агенства Национальной Безопастности (NSA) говорят, что случилось не похищение, а утечка — внутренняя работа кого-то с доступом к системе DNC». А 11 августа респектабельный сайт Bloomberg, тоже левый, но не оголтело левый, опубликовал статью Леонида Бершидского «Отставные американские шпионы не верят в историю с Россией», предлагающую трактовку интриги, изложенной в The Nation.

Статьи сообщают о выводах организации «Ветераны разведки за здравый смысл» (VIPS), основанной в 2003 году, состоящей сегодня из 30 ушедших в отставку ведущих экспертов шпионских ведомств США. Эксперты объявили: информацию с компьютера DNC 5 июля 2016 года снял некто, работавший с этим компьютером, а ни какие не хакеры. За 87 секунд некто перевёл на переносное устройство 1,976 мегабайт информации, то есть переводил со скоростью 22.6 мегабайт в секунду. Американские интернет провайдеры такую скорость не обеспечивают.

Но почему нужно доверять экспертам VIPS, а не обамовским спецслужбам, обнаружившим русских хакеров? Бершидский объясняет: эксперты VIPS — конкретные люди с самыми звонкими именами в индустрии, готовые отвечать за свои выводы, в отличие от анонимных «никто», на мнения которых ссылалась администрация Обамы, обнаружившая «русский след».

Цитирую статью на сайте Bloomberg:

«Январское заявление (ещё при Обаме) разведывательного сообщества США, которое послужило основой для обвинения в том, что Россия взломала выборы, утверждает среди прочего: «Мы оцениваем с высокой степенью уверенности, что российская военная разведка (ГРУ) используя персону Guccifer 2.0 и DCLeaks.com, опубликовала полученную в кибер-операции информацию и передала её для публикации эксклюзивно в WikiLeaks».

Эксперты VIPSа предполагают, что на самом деле, после того, как Джулиан Ассанж из WikiLeaks 12 июня 2016 года объявил о своем намерении опубликовать материалы, связанные с Хиллари Клинтон, DNC поспешил сфабриковать доказательства того, что их сайт был взломан Россией. Чтобы разрядить любые потенциальные раскрытия WikiLeaks, согласно этой теории, DNC создала интернетную фигуру Guccifer 2.0, которая обнародовала онлайн в основном безвредные материалы DNC. Guccifer 2.0 связали с Россией тем, что она использовала в своих файлах русскую мета-дату и находящуюся в России виртуальную частную компьютерную сеть».

Аналитик VIPSа показал, что содержание файлов мифического Guccifer в какой-то момент были вырезаны и вклеены в формат Microsoft Word, который использует русский язык. Он доказал это в дискуссии со специалистами, прошедшей в начале июля.

Юлию Латынину версия DNC в вине русских убедила тем, что мифические хакеры работали и отдыхали по московскому расписанию. Это было неплохо придумано мистификаторами.

Но кто-то ведь похитил дату с компьютера DNC? Первый кандидат на это очевиден: 5 июля произошло копирование даты, а пять дней спустя был убит ИТ (информационные технологии) работник DNC 26-летний еврей Сет Рич. Можно, предположить, что молодой идеалист тяжело переживал наблюдавшееся им жульничество DNC относительно «его кандидата» Сандерса.

Полиция постановила мотивом убийства ограбление, хотя у парня ничего не забрали. Расследование преступления заблокировано федеральным заместителем прокурора по Округу Коламбия, по удивительному совпадению братом ДВШ, тоже Вассерманом. Родители убитого, после неудачной первой попытки заявили, что просят убийство не расследовать и верят в версию ограбления.

Но кто-то же убивал Рича? Вряд ли ДВШ или сама Хиллари ночью крались с пистолетом за предателем DNC. Кандидаты в убийцы (тех, показала какая-то камера наблюдения, было двое. Изображения с камер поспешно стёрли), напрашиваются. ДВШ прикармливала преступную семейку пакистанцев Аван, трёх братьев, двух их жён и ещё пару друзей. Работая как специалисты ИТ то ли для 30, то ли для 80 демократов в Конгрессе (цифры в разных публикациях разнятся), а также для DNC, пакистанцы украли оборудования и прочего (банковские жульничества, какие-то займы) на 4 миллиона. Зарплату они получали, почему-то, вчетверо выше, чем другие такие же специалисты ИТ в Конгрессе. Семейку связывают то с пакистанской разведкой, то с Мусульманским Братством — что не противоречит друг другу. С февраля шло расследование семейки, и все демократы их уволили. Кроме ДВШ, державшей при себе на службе Имрама Авана уже не работником ИТ — это было невозможно — а советником, тоже имевшим доступ к секретной информации в сети Конгресса. Уволила его после ареста, когда Имрама, пытавшегося покинуть США, ФБР сняло с самолёта.

Убивали Рича не профессионалы. Убийц было двое, но раны, по мнению практиканта в больнице, были не смертельны. Что произошло с Ричем в больнице — тёмная история.

Михаил Веллер несколько месяцев назад в статье на Эхе Москвы привёл длинный ряд загадочных смертей людей, перебегавших дорогу Клинтонам. Сет Рич — ещё одно имя. Возможно, Клинтонам просто везёт. Только они узнали, что парень разгласил негативную информацию о Хиллари, тут же прибежали грабители, выстрелили в этого парня и, забыв забрать кошелёк, убежали. А сайт One America News Network, помянув Рича, сообщил, что недавно ещё двое врагов Клинтонов — Петер Смит, завершавший восстановление 33 000 е-мэйлов, стёртых с компьютера Хиллари, и Эвер Вайн, советник президента Гаити, который должен был на той же неделе давать показания в суде о коррупции Клинтонов — деньги, выделенные американским правительством для помощи Гаити после разрушительного землетрясения 2010 года, загадочным образом оказались в сундуках Фонда Клинтонов — дружно покончили с собой. Такая вот удача идёт американской знатной семьи.

Коррупция, обман общества, даже убийства — преступления ужасные, но по последствиям не самые серьёзные. Более тяжёлыми являются те, которые наносят ущерб национальным интересам. Обама узнал 17 января, когда ему оставалось править 3 дня, из письма экспертов VIPS, что русский след в похищении даты DNC фиктивен. Ему писали:

«NSA (Агентство Национальной Безопасности) владеет программами, в полной мере способными перехватывать все электронные послания. Мы настоятельно рекомендуем Вам затребовать у NSA доказательства того, что WikiLeaks были переданы результаты российских взломов. Если NSA не могут привести такие доказательства — и быстро — то это означает, вероятно, что таких доказательств не существует».

Понятно, что работники NSA внимательно следят за деятельностью WikiLeaks.

Письмо убедило Обаму. На следующий день президент давал прощальную пресс-конференцию, на которой сказал: «Выводы разведывательного сообщества в отношении российского хакерства не окончательны». Однако выслал российских дипломатов, оставив своему преемнику новую холодную войну. Интрига против Трампа «Россиягейт» начиналась.

О её следствиях в The Nation рассуждает П.Л.Твиттер:

«Способность президента проводить внешнюю политику, и не только ту, что касается России, теперь ущербна. Загнанный в угол и не имея выбора, Трамп только что подписал закон, вводящий новые серьезные санкции против России и европейских компаний, работающих с ней. Закрыты проекты на трубопроводы, жизненно важные для энергетического сектора России. Такой поразительный удар по основе экономики другой нации обычно считается актом войны, мы не должны об этом забывать… Все стороны согласны с тем, что отношения между Соединенными Штатами и Россией в настоящее время настолько плохи, как они были во времена худших моментов холодной войны. Предположение, что от военного конфликта две ядерные державы отделяют лишь дюймы, больше не может быть отвергнуто как гипербола».

Надеюсь всё же, что дело не столь трагично. Но для возможностей решения серьёзных мировых проблем, как то мировой джихад, или северокорейский безумец, размахивающий атомной бомбой, требующих кооперации усилий США и России, нанесён тяжёлый урон. Да и сам удар по экономическому благосостоянию России на основе фиктивного обвинения в хакерстве просто неэтичен.

Положение в американской политике сейчас сложилось крайне странное. После случившихся разоблачений Конгресс, только что почти единогласно проголосовавший за наказание хакерства России тяжёлыми санкциями, и медиа, уже 8 месяцев как в эпилептическом припадке пускающая пену изо рта по поводу «Россиягейта», не могут так вот взять вдруг и признаться в несостоятельности. Флагман прогресса в США Нью-Йорк Таймс 13 августа в статье йельского профессора С.Мойна и оксфордского Д.Пристлэнда предлагает путь к отступлению:

«Существуют, безусловно, доказательства русского вмешательства в выборы, и взлом DNC (написано 5 дней спустя после публикации The Nation) является серьезным. Но это вряд ли составляет долгосрочную угрозу американской демократии со стороны какой-то пятой колонны, при поддержке «авторитарного интернационала» Москвы и её поддельных новостей. Даже если было бы правдой, что президент Путин пытается организовать анти-либеральный путч, он еще далек от достижения этой цели. Только страх того, что республика находится в непосредственной опасности, объясняет то, почему паранойя стала доминирующим ответом».

Смысл этой ахинеи: дышите глубже, забудем о нашей паранойе «Россиягейта». Но как забыть? Что делать с DNC, погрузившем страну в это безумие? В Америке не так много партий, демократов не распустишь. Спец-прокурор Мюллер уже проводит обыски и допрашивает подозреваемых, не важно в чём. А спец-прокуроры свои челюсти, как бультерьеры, не разжимают.

Спрогнозировать исход развернувшейся в Америке драмы я не берусь. В интересное время мы живём.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Элла

Теория Ситчина выглядит правдоподобно. Её здание гармонично и построено не на выдумках и фантазиях, а на строго научных фактах, подтверждённых многими учёными, как шумерологами, так и археологами. Да и Библия не противоречит месопотамским текстам.

Что означало бы для евреев подтверждение теории Ситчина?

Лев Мадорский

В ответе на мой комментарий к своей статье Ася Крамер написала:  «Лев, Вы не спрашивайте. Вы просто читайте. Ситчин ничего не опровергает. Он только исследует».
И я, как советовала Ася, просто читал: Двенадцатая планета, Лестница в небо, Войны богов и людей, другие книги Захария Ситчина. Я читал и, всё-таки, вопрос, вынесенный в заголовок, беспокоил, постукивал дятлом, не давал сосредоточиться. Но сначала очень коротко— кто такой Захария Ситчин и в чём суть его теории.

Захария Ситчин ( 1920-2010 гг.), израильско-американский писатель, учёный, археолог родился в Баку, но вырос в Палестине, куда с семьёй переехал в детском возрасте. Там изучил иврит, другие семитские и европейские языки, а также Ветхий Завет и археологию Ближнего Востока. В 1938— 43 г.г. окончил экономический факультет лондонского университета и работал в Израиле в качестве журналиста. В 1952 году переехал в США (Нью-Йорк), где самостоятельно изучал шумерскую клинопись, посетил несколько археологических памятников на территории Ирака, Сирии, Израиля и Египта и писал, писал, писал одну за другой ставшие бестселлерами книги.

В книгах этих (12) писатель изложил свою сенсационно-нашумевшую теорию, основанную на переводах с шумерского языка (4000 лет до н.э.) десятков тысяч найденных археологами глиняных табличек и рисунков. Наряду с цифрой 12, излюбленная цифра шумеров и Ситчина-7. Чтобы, в какой-то степени, погрузиться в необычную и, признаюсь, захватившую меня атмосферу этой удивительной теории, я попытаюсь уложиться в 7-ми (12 слишком растянуло бы заметку) пунктах.

1. Нибиру

Кроме известных 9 планет Солнечной системы (это, пожалуй, наиболее важный и, одновременно, наиболее спорный пункт теории), существует(ла) 10 планета — Нибиру. Планета с очень вытянутой орбитой, проходящая через солнечную систему каждые 3600 лет. Согласно шумерской космологии, Нибиру — не 10-тый, а 12-ый объект Солнечной системы, включая 10 планет, Солнце и Луну. Если верить переводам с шумерских табличек, Земля, Луна, а также пояс астероидов и планет возникли в результате катастрофического столкновения Нибиру с Тиамат — планетой, находившейся в прошлом между Марсом и Юпитером

12 планет по шумерской космологии

12 планет по шумерской космологии

2. Посещение Земли

На планете Нибиру, согласно версии Ситчина, существовала (ет) высокоразвития цивилизация человекоподобной расы аннунаков. После столкновения некоторые из жителей Нибиру выжили и 450 тыс лет назад посетили Землю в поисках полезных ископаемых и, особенно, золота, которое они накачивали в атмосферу своей планеты, чтобы сохранить её от эррозии. Кстати, такая методика сегодня признаётся возможной в НАСА для уменьшения озоновых дыр.

Космонавты приземлились и основали поселение в Месопотамии (это, примерно, территория современного Ирака. Сирии, Египта и Израиля) и космопорт на Синайском полуострове. Пришельцы с Нибуру добывали золото в золоторудных шахтах и переправляли его на родную планету. В определённой степени, подтверждает теорию Ситчина о пришельцах тот факт, что в месопотамских табличках Земля указана не третьей планетой от солнца, что было бы естественно для землян, а седьмой, по пути следования астронавтов к Земле с внешней стороны Солнечной системы.

3. Создание человека

Примерно, 280 тыс лет до н. э. аннунаки добывавшие золото (шумеры считали их богами) взбуновались тяжёлыми условиями труда на шахтах и было принято решение в качестве дешёвой рабочей силы создать человека — «примитивного рабочего». В результате долгих поисков при помощи генной инженерии, скрестив свои гены с генами человекообразной обезьяны или первобытного гоминоида, нибируйские учёные создали человека. Именно тогда появились в Эдемском саду Адам и Ева. Позже аннунаки посчитали, что проще не создавать новых людей в пробирке, а научить их самих размножаться, что благополучно усвоили наши далёкие предки, отведав библейское яблоко познания.

Сравнительно недавно в результате исследований ДНК американский учёный Уэсли Браун сделал сенсационное открытие: прародители рода человеческого Адам и Ева жили, примерно, 250 000 лет назад в той самой долине, где, по утверждению Шумеров, люди под руководством аннунаков-богов добывали золото.

Пришельцы с Нибиру на этом не успокоились. Им надо было питаться и они решили использовать земного человека не только для добывания золота, но и, как сказано в Ветхом Завете, для земледелия и выращивания скота: «И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец».

Тут хочу вспомнить разговор с ведущим советским специалистом по внеземным цивилизациям академиком Амбарцумяном в 70-ые годы. Я учил музыке внука академика и случайно во время одного из его приездов в Москву оказался с ним за одним столом. На мой вопрос о происхождении жизни на Земле Виктор Амазаспович (он, правда к тому времени выпил не одну рюмку) рассказал о теории парасмермии. Другими словами, об искусственном зарождении разумной жизни на нашей планете.

К этому можно добавить, что, как подтвердили учёные, в геноме человека нашли 223 гена, которых на Земле нет ни у одного живого существа.

4. До потопа

С появлением первых людей и благодаря помощи пришельцев начинает зарождаться и стремительно развивается цивилизация, которая неожиданно и резким скачком достигает высокого уровня. Как видно из сохранившихся «допотопных» глиняных табличек это не только сельское хозяйство и выращивание скота, но и медицина, строительство, астрономия, другие науки и технологии.

Глиняная табличка

Глиняная табличка

5. Потоп

По теории Ситчина, подтверждённой современными археологическими исследованиями, известная нам по Ветхому завету история о потопе была задолго до библейского варианта записана на шумерских таблицах и нашла отражение в двух произведениях: «Эпос о Гильгамеше» и «Миф об Атрахасисе». Сегодня месопотамские тексты, впервые рассказывающие о потопе, достоверный научный факт.

В Ветхом завете Бог решил стереть за грехи род людской: «Истреблю с лица земли человеков, которые я сотворил», но позже передумал и сохраняет жизнь Ною, который «…обрёл благодать перед очами Господа», и его семье. В шумерском оригинале речь идёт о противостоянии двух правителей аннануков: Энлиле и Энки. Энлиле, недоволен браками аннунаков с земными женщинами (это категорически запрещалось законами Нибиру) и хочет человечество уничтожить. В библейском варианте похожая картина: «…сыны Божии увидели дочерей человеческих и брали их себе в жёны. Это сильные, издревле славные люди». Энки, напротив, считает людей своим «детищем» и пытается Антрахасиса — Ноя спасти… Нибируйцев можно понять. Они несколько легкомысленно прилетели на Землю почти без прекрасной половины и им в окружении «земных богинь» не так-то просто удержаться от искушения.

Впрочем, между шумерским и библейским вариантами есть и разница. Согласно шумерским табличкам, потоп не аннунаки предвидели наступление катастрофы, но скрыли её от человечества. При этом сами они готовились покинуть Землю на космических челноках и этот факт от человечества тоже скрыли. Спас людей, повторяю, Энки. Он не только рассказал о надвигающемся стихийном бедствии своему любимцу Атрахасису-Ною, но и научил его как построить корабль и спастись вместе с семьёй.

6. После потопа

Подавляющее большинство глиняных табличек относятся ко времени после окончания потопа, когда благодаря всё тем же аннунакам-богам начинается необычайно быстрое возрождение цивилизации. Особенно это относится к жившим в Месопотамии шумерам. Как мы видим из шумерских текстов, в это время снова развивается не только сельское хозяйство и животноводство, но и металлургия (появились бронза, свинец, олово, железо), медицина (делаются запечатлённые на рисунках необычайно сложные операции), музыка и другие искусства, строительство, письменность. Неожиданно быстро расцветают города-государства древнего Шумера со сложной архитектурой. Любопытно, что среди древних шумеров встречается необычный этнический тип людей (рослых, атлетически сложенных), которых Ситчин считает детьми землян и жителей Нибиру, или, в рамках шумерской терминологии, полубогами.

7. Аннунаки — космические пришельцы

Космическое происхождение аннунаков, это, на мой взгляд, одна из наиболее убедительных составляющих теории Захария Ситчина. В аннунаков-астронавтов легко поверить, когда видишь сохранившиеся рисунки ракет, людей в скафандрах, подробные карты звёздного неба, или когда читаешь записанные на табличках рассказы очевидцев, которые были в космопорту, летали на Нибиру и даже возвращались обратно. Последних, правда, единицы.

Астронавты Земли (справа) и Нибиру (слева)

Астронавты Земли (справа) и Нибиру (слева)

Что ещё известно из табличек о жителеях Нибиру-богах? Они были высокого роста и, практически, бессмертны, так как жили десятки лет, а один их год равнялся 3600 земных. Обидно, что передав нам свой образ и способности к интеллектуальному развитию, аннунаки не подарили долголетия. В Торе Всевышний говорит именно об этом: «Адам стал как один из нас… И теперь как бы не простёр он руки своей и не взял так же от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно».

Остаётся добавить, что уровень цивилизации пришельцев, согласно теории Ситчина, значительно выше уровня нашей, современной цивилизации, а следующее сближение Земли и Нибиру ожидается, по расчётам писателя, в 2080 году. Ждать, как видите, не так уж долго.

Итак:

Начну с того, что теория Ситчина выглядит правдоподобно. Её здание гармонично и построено не на выдумках и фантазиях, а на строго научных фактах, подтверждённых многими учёными, как шумерологами, так и археологами. Да и Библия не противоречит месопотамским текстам. Так в Ветхом Завете, например, есть упоминание в шестой главе Бытия, где упоминаются «сошедшие с небес». Археологи подтвердили и тот факт, что в Южной Африке от 80 до 100 тыс лет назад велись горнодобывающие работы. В Свазиледне открыли (1980 г.) обширные золотодобывающие шахты, глубиной до 20 метров. Любопытно и то, что, согласно легендам местных племён, в этих шахтах работали искусственно созданные «первые люди».

Недавнее открытие астрономов было ещё более удивительным: в месте Солнечной системы, соответствующем представлениям шумеров, должна была находится планета в два раза крупнее, чем Земля. Возможно, эта планета была разрушена в результате крупной катастрофы. Во всяком случае, найдены осколки какого-то небесного тела, имеющих общую орбиту и соответствующих орбите планеты Нибиру.

В заключение вернёмся к ответу на вопрос о том, что могло бы означать для евреев научное подтверждение теории Ситчина. Естественно, если такое имело бы место. Лично я делаю два вывода:

  • Ветхий завет, как и шумерские таблички, отражают реальные исторические события, происходившие на Земле, но оригиналом является не Тора, записанная со слов Бога, а месопотамские тексты, записанные на глиняных табличках.
  • Человек разумный был создан не Всевышним, а всё теми же учёными с планеты Нибиру-аннунаками.

Означает ли это, что подтверждение гипотезы Ситчина опровергло бы существование Всевышнего? Совсем нет. Если писатель прав, то нибируйцы создали человека и, возможно, принимали косвенное участие в написании Торы, но кто-то же создал самих жителей Нибиру, а также бесконечную Вселенную. Как сказал польский поэт Станислав Лец: «Если Бог вездесущ, любая дорога должна вести к нему».

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Элла

Мы — зайцы, бегущие следом за страхом. / За нами часть жизни, пошедшая прахом. / За нами деревьев загубленных рощи. / За нами могилы — что может быть проще.

Стихи

Михаил Аранов

Венеция

Венеция, я восхищён!
И без тире и междометий
здесь гениально завершён
рисунок нескольких столетий.
Изобретён Советом Дожей* —
каприз судьбы, изыск ума.
Удел его — на рай похожий,
а рядом нищая сума.
Здесь так бесстыдна нагота.
И торжествуют базилики.
Со стен глядят святые лики,
и святотатствует толпа.
Венеция в воде по пояс:
недолговечно ремесло.
Гребец, лениво в волнах роясь,
вращает медленно весло.
Из века в век. На свет из мрака
гондолы путь под сводом арок.
Над площадью Святого Марка
взлетает стая голубей,
свободе радуясь, своей.
Но здесь, из камеры свинцовой
сластолюбивый Казанова
вписал язвительное слово
в историю людских страстей,
играя правдой без затей.
Что слово!? Звук его немеет.
Слова — песок. Их ветр развеет.
Истомлена морскою качкой,
забросив юбки за бедро,
Венеция роскошной прачкой
полощет ветхое бельё.

* Совет Дожей — орган управления Венецианской республикой

Колодец

Где-то светит мой месяц.
Где-то ветер уносит
уходящее имя
с этих губ ненасытных.
Позови меня тихо,
еле слышно, лишь дрогнет
серебро паутины
в свежескошенном стоге.
И с вечерней звездою
свет прольётся в колодец
и по влажному срубу
проиграет свой танец.
В приглушённом сознанье
звуки словно зависли.
В грациозном качанье
два ведра с коромыслом.

Песня Петербургу

Я песню сложил для огня,
ожидавшего в камне удара.
Для ветра, что тело забросил своё
на сутулые плечи домов
и ключицы чугунных решёток.
Для шпиля, иглою проткнувшего небо,
где в вечной лазури
плывёт золочёный кораблик.
Как хлеб победителю, я осторожно несу
эти завязи слов,
что зачаты случайной любовью
под сумраком арок,
орущих в своём единении со мною.
Дарю по частям себя каждому слову,
желавшему трепетной плоти.
Прими меня город! Я чрево заполню твоё.
Ты рождение песни.

Псовая охота

Мы — зайцы, бегущие следом за страхом.
За нами часть жизни, пошедшая прахом.
За нами деревьев загубленных рощи.
За нами могилы — что может быть проще.
Мы — зайцы. И жизнь наша — страх и движенье
в погоне за тенью — своим отраженьем.
Бежим мимо хижин с обрушенной кровлей.
И путь наш помечен и потом, и кровью.
Мы — зайцы, за нами охотников рота.
И нас настигает лай псовой охоты.
Кого-то загнали, порвали на части.
И в пене бордовой оскалены пасти.

Собак не кормили пред псовой охотой,
Чтоб лютыми были для этой работы.

Предчувствие войны

Сижу в кафе на улице под тентом.
И замер мир. Недвижна тишина.
И горький вкус зелёного абсента
пролился в сумрак серого окна.
Фигуры движутся, размыты, как во сне.
И виснет шаг их плавно на полтона.
И лица опрокинуты во мгле,
как будто ждут открытия кингстона.
Чтоб всё снесло. И всё пошло на дно.
Чтоб крик о помощи завяз в тягучей вате.
Моих стихов прокисшее вино
нальют в стаканы к этой знатной дате.

Опять зима

Опять зима, как питерская осень.
И мелкой сеткой сонные дожди.
Опять душа покоя тихо просит.
Но вторит эхо: «Счастья уж не жди».
Не жди напрасно, вот усталость схлынет.
И смертный полог застит вдруг глаза.
Камин у ног погаснет и остынет,
и не нагрянет вешняя гроза.
И ни звезды и ни креста.
И мутный диск там тени водит.
И жизни миг. И неспроста
там путник дом свой не находит.
Мысль начинает новый круг:
«Когда-нибудь на этом свете
мы будем счастливы, мой друг»*…
За эту жизнь мы все в ответе.
Когда проснёшься на рассвете,
зажги в окне своём свечу…
Я постою и помолчу.
Я постою и помолчу.
Твой свет помог с пути не сбиться.
У незнакомого крыльца
помог святой водой напиться
под трели раннего скворца.
И снова тот же вечный круг:
— Мы будем счастливы, мой друг.
Когда-нибудь, когда-нибудь…
Ты моё имя не забудь.
Какую ночь мне всё не спится.
Не дай повеситься, иль спиться…
Мы будем счастливы, мой друг.
Мы будем счастливы, мой друг.

* Н. Коржавин

Кавказ

Я с тобою песни забросил.
Всё забыл, что можно забыть.
Мне бы парус и пару вёсел —
в акварель осеннюю плыть.
Плыть горами, в глухие ветры.
В медь лесную, под зябкий иней.
Только ночи здесь тёмно-синие,
да и море другого цвета.
Только море совсем зелёное.
Солнце — рыжей копной волос.
Но я к краю опавших клёнов
навсегда душою прирос.
Я с тобою песни забросил.
Ничего давно не пою.
С губ твоих молодую осень,
как вино молодое пью.

* * *

Я берегу твой сон
от всех его врагов.
Ловлю прозрачный вздох
в осенней круговерти
листвы, багряных крон,
начавших круг бессмертья.
Храню твоё тепло.
И в трепете ресниц
мне видится одно —
полёт далёких птиц.
И их прощальный крик
в знобящую безбрежность.
Приходит в этот миг
потерянная нежность.

Тишина

Ты слышишь меня? Это я говорю.
Прислушайся, и в тишине
разгадаешь мой голос.
Это я говорю о тебе.
Тысячу раз повторю твоё имя.
Самых быстрых коней оседлает мой голос
и домчит до тебя мою нежность.
Ты только прислушайся. Только замри на мгновенье.
И в шорохе ветра, в стуке колёс,
в голосах, окружавших тебя ежедневно,
разгадаешь мой голос. Оглянись и поверь:
это я говорю о тебе. И откликнись негромко,
чтоб только один я услышал.
Я вижу: шевелятся губы. Касания рук ощущаю.
И запах волос опьяняет.
Я помню, всё помню.
Твой голос во мне зазвучал.
Словно робкие пальцы
прошлись вдруг нежданно по струнам.
Я музыкой полон. Чёрным пологом ночь.
Мы один на один.
Диалог наш сплетается в медленном танце
и теряется где-то в промоинах лунного света.
Я руки тяну,
натыкаюсь на стену молчанья.
Тонко, тонко звеня, наполняет меня тишина.

Коричневый странник

«Вы поблекли. Я странник коричневый весь»*.
Даже память о прежних свиданьях истлела.
Но нежданно вдруг что-то забытое здесь
заставляет меня оглянуться несмело.

Проезжая ваш ветхий, заброшенный дом
в дребезжащем на стыках старинном трамвае,
в горле чувствую ком, тот горячечный ком.
Почему — я не знаю, не знаю, не знаю.

Я иду средь отчаянно юной толпы.
Ветром невским, холодным простужен.
Я заброшен сюда не капризом судьбы,
но уже никому здесь не нужен.

Канул сон. Фиолетовый сон.
Вы опять предо мной в бледно-розовом платье.
Я дарю нерасцветший пиона бутон
торопливым и горьким объятьям.

Вы поблекли. Я странник коричневый весь.
Я странник коричневый весь.

* Л. Мартынов

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

Режиссёр устанавливал массовку, пытаясь из немногочисленных собравшихся создать монолитную толпу. Был брошен второй клич. Из лесу, из озера стали подтягиваться свежие силы, толпа плотнела — можно было начинать. Но тут обнаружилось исчезновение заявленного на эпизод студента театрального вуза…

Плачь, Иеремия!

(главы из романа)

Игорь Григорович

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Роман ночевал у Гоши. Гуляли пятый день. На работу Роман перестал ходить: надоело всё. Физический труд успел измотать его душу, тошнило от кирпича, от провонявшей робы, от механического, монотонного туда. Хотелось чего-нибудь другого, иного занятия. О последствиях он старался не думать: будет день и будет пища. Сейчас он проснулся и тяжёлыми глазами осматривал комнату.

Бардак стоял окончательный: не убиралось давно. Бутылки веером расположились по всему полу: пустые стекляшки выглядывали из-под кровати, стола, стояли на подоконнике, прятались в шкафу. Пол был усеян окурками, шелухой от колбасы, яиц, рыбьими костями, шкурками от сала. На столе громоздилась пирамида посуды, уже не ждущая мытья; слои газет прикрывали останки многочисленных трапез, потому что Гоша не убирал со стола, а ложил новые газеты поверх использованных. Одежда ютилась, где оставлял её хозяин. Простыни отливали серостью. Взор Романа охватывал всю панораму студенческого бедлама.

Дверь заскрипела, отсовывая в сторону мусор, пропуская Гошу. Он только что побрился, и его окровавленные щёки пунцово горели.

Гоша порылся в шкафу, извлёк бутылку одеколона, свинтил крышку, линул в жменю, отставил бутылку, выдохнул и с вдохновенным рыком раз­мазал жгучую жидкость по лицу, взвыл, стал пританцовывать, неумело от­бивать чечётку. Роман запустил в него тапком. Гоша отпарировал удар, напялил на нос очки, уставился в расколотое зеркало, стал поправлять лы­сину, распрямлять кучеряшки на висках, разглаживать давно не стриженые волосы.

Роман приподнялся, замычал от нахлынувшего удушья, закашлялся про­тивно и надолго. Его бил кашель заядлого курильщика, он аж вспотел весь, откинулся на подушку. Гоша принёс стакан воды, держал в протянутой, чуть трясущейся руке. Роман конвульсивно взял стакан, сделал глоток, упал на подушку, кивком показал на валявшуюся пачку. Гоша подобрал пачку, мыс­ленно сосчитал сигареты, прикидывая, насколько хватит, вставил одну в Романов дергающийся рот, поднес спичку. Волна удушья от первой затяжки сотрясла тело курильщика, потом дым пополз в легкие свободно, но было ой, как противно.

— Пивка бы, — протянул Роман.

— Пивом голову не обманешь, да и деньги кончились.

Роман указал на висевшие на стене брюки. Гоша взял, порылся в кар­манах, выгреб деньги, стал считать.

— Двадцать четыре рубля с полтинником.

— Купи опохмелки.

Гошу упрашивать было не надо, он уже открывал дверь магазина. Ро­ман погрузился в спячку.

* * *

Вepa сдавала зачёт. Время было обеденное, но студентам было не до того: все волновались, как в первый раз. Более прилежные подгото­вились основательно. Вера была в их числе. Но мелкая нервная дрожь, ка­залось, расплёскивает содержащиеся в голове знания, да ещё от ожидания пучило живот, бурлило, злобно ворчало в пустом желудке. Вера бегала в прокуренный туалет, но долго не могла находиться в угарной уборной, вы­ходила, шла в аудиторию к открытому окошку, стряхивала на себе кофту и юбку, пыталась освободиться от въедливого табачного дыма.

Кошмар ожидания растянулся: преподаватель опаздывал на два часа, было от чего впасть в тихую панику. Староста в очередной раз возвраща­лась из деканата с лаконичным и ясным ответом: ждать. Ждали потея.

* * *

Гоша пил вино, как компот, повествовал. Роман выпил стакан, прихо­дил в себя, слушал. Будущий режиссёр рассказывал зажигательно, этого у него не отнять.

— Знаешь, как я поступил в театральный? — эту историю Роман ещё не слышал.

— Так вот. Поступил я сразу после училища в институт культу­ры. Годик

отучился, вижу, что не хватает живого общения с народом. Подался я на стройку, с институтом завязал. Поработал по своей девичьей специальности чуток — штукатуром-маляром. Поварился в трудовом коллек­тиве, попил с работягами. Нe по душе пришлась мне эта жизнь, уехал в родное училище, устроился комендантом в общежитие, и там долго не задержался. Попробовал в институт восстановиться, но увы, после первого кур­са не восстанавливают. Помог отец, связи у него были в исполкоме, втис­нулся в РДК режиссером. Поначалу ничего, а потом запил, дело стал зава­ливать. Короче, меня на ковёр и будь здоров, не кашляй, парниша. Я сно­ва в город подался, на стройку устроился. Работаю штукатуром. А время бежит, вот уже мой курс дипломы получает; ну я к ним, поздравлять пошёл. Гудели недели две в общежитии. Разъехались, я тару собрал, отнёс, сдал, решил пивком побаловаться. На работу уже не хожу. Правда, заявление ус­пел написать, чтоб по собственному, а отрабатывать положенный срок не стал, дипломы замачивал.

Гоша встал, наполнил стакан, подал Роману, налил себе, залпом вы­пил, утёр рот, запил вино водой, — это у него такая привычка, чтобы запаха не было, — закурил, продолжил:

— Поехал это я в парк, там пиво повкуснее, да и природа располагает. Возвращаюсь, прохожу мимо театрального; дай, думаю, зайду. Захожу. Ин­формационная доска для абитуриентов — читаю: на такое-то отделение столько, на такое столько, на режиссерский курс по три человека на место, и приписка: подача документов до такого-то числа. Вспоминаю, какое сегодня число, как ни крути, а сегодняшний день последний, да и вре­мя подачи документов указано: до семнадцати ноль-ноль. Смотрю на часы — три с копейками; я развернулся, пошёл прочь, вышел, перешёл дорогу. Стал около входа в метро, закурил.

— И так мне тошно стало, куда я теперь? Кому я нужен? Стою, сосу папироску, поплевываю от тоски и печали, а изнутри что-то подмывает, как будто шепчет кто: сходи, мол, ещё разок в институт, с тебя не убудет. Ну, я сплюнул окурок, захожу, топчусь в вестибюле; аж глядь, знакомый с телестудии идёт, и прямо мне в лоб: что? поступать пришёл? Я отрицательно головой мотаю, слезу набежавшую прячу. А он меня за руку тянет. Го­ворит, что режиссер, который курс набирает, его хороший знакомый, почитай ему, ты же классно читаешь, это он про меня. Поднимаемся по лестнице, а тут и мастер выходит. Послушал моего протеже, в комнату меня от­вёл, читать просит, знакомый мой ушёл. Я давай репертуар свой вспоминать, отрывки читать. Режиссер останавливает, работой моей интересуется. Как услышал, что я на периферии в клубе работал, обрадовался, за документами посылает. А что я ему покажу: паспорт без прописки, военный билет без учёта, трудовую, которую забрать ещё надо? Хорошо что характеристику соорудил себе ладную: какой я талантливый, подающий надежды вундеркинд.

— Я галопом по европам — за час справился, пыхтя, влетел в институт. Нет моего спасителя. Разочарованно на лестнице маячу, закурил от переживаний; время на шестой час поползло; соображаю, куда теперь? Слышу, кто-то с верхнего этажа спускается, я окурок затоптал. Жду. Вижу, идёт он — руководитель курса, — бумагой машет: мол, разрешение на прием доку­ментов он у ректора подписал, иди, сдавай что есть в приемную комиссию, они ждут, и руку мне на прощание подал.

— И понял я тогда, что судьба оборотилась ко мне лицом, улыбнулась мне фортуна. Экзамены я сдал, и вот теперь учусь. Спасибо мастеру-режис­серу.

* * *

Вера сидела на зачёте, готовила вопросы. Нервная дрожь оставила eё, наступило просветление. Она подготовилась и пошла отвечать. Говорила студентка легко и грамотно, разумея сдаваемый предмет; не пла­вала на дополнительных вопросах. Вышла счастливая и довольная, отдала попросившим свой конспект; забежала на кафедру, а вдруг Роман там?

— А, студенточка, вижу, вижу по вашему сияющему личику, что всё прошло гладко — без сучка и задоринки. Поздравляю с боевым крещением, — Владимир Михайлович поцеловал смущённую ручку, попридержал девичью ладош­ку. — Вот что, красавица, завтра у меня защита; думаю, что всё будет складно: тьфу-тьфу-тьфу; так что приглашаю вас к себе домой в воскресенье, будем замачивать степень, чтобы не рассохлась. Да, и благоверного своего прихватите; занятная личность, мы как-то побеседовали — ветра много в голове, но стержень у него есть; есть стерженёк: в глубь копа­ет юноша, будет с него толк. Вот и поговорим, может, пожелает на истори­ческий поступать, поможем тогда, — философ выпустил Верину руку, обер­нулся к Тамаре Семеновне.

— Уважаемая, почитаемая, Тамара Семеновна, вам официально преподношу вот это приглашение, — он извлёк из портфеля позолоченную открытку, подошёл к женщине. — От всего сердца прошу навестить нас в столь торжественный день; Леночка моя будет рада вашему приходу.

Старушка приятно улыбнулась, водрузила на нос очки, стала изучать приглашение. Вошла Лидия Петровна, неся кипу бумаг. Философ извлёк из портфеля ещё один пригласительный.

— Вас, вас, моё незабвенное начальство, прошу откушать хлеб соль в моём дому.

— А, приглашения раздаёте, не рано ли? — улыбалась профессор, принимая открытку.

— Тогда отметим поражение, был бы повод, — растягивал глаза и рот в улыбке будущий светоч.

— Возможно, и придём, посмотрим на ваше поведение, а теперь марш домой есть и спать, и никаких излишеств. Завтра бой, — стала выпроваживать доцента властная женщина.

— Ax, Верунчик, а я вам принесла обещанное, — она прошла к своему сто­лу, положила бумаги, стала что-то искать.

Владимир Михайлович раскланиваясь, стукнул себя по лбу, вытащил ещё один пригласительный, вручил Вере и ушёл набираться сил.

— Верочка, вот вам замечательная книга гениального писателя. У нас он под негласным запретом, а там печатают свободно.

Вера взяла книгу: ни название, ни имя автора ни о чём не говорили ей. Вера приняла подарок, сердечно поблагодарила.

— А где Люсенька? — поинтересовалась начальствующая дама.

— Она взяла отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам, я за неё поработаю.

— У вас же сессионный отпуск.

Ничего, потом отгуляю.

— Ну, хорошо. Вот вам документы, необходимо пронумеровать, сделать опись, оформить, отпечатать вот это в трех экземплярах. Срок до конца недели, справитесь?

Вера утвердительно закивала головой.

— Вот и славно, — за дело, а в июле я вам подпишу заявление на отгулы.

Вера пошла в лаборантскую справляться с подкинутой работенкой. Работы было много, это Вера успела сообразить, да и печатать как следует она ещё не научилась.

* * *

Роман и Гоша поехали на киностудию. Гоша — получать деньги, Роман — за компанию.

Роман уселся перед монолитным зданием на скамейку, не пошел вовнутрь, что он там не видел.

Гоша пошёл в кассу, получил тридцать рублей за эпизод в фильме; стал бегать по длиннющим коридорам, узнавать последние новости, минут через сорок вернулся к теряющему терпение другу.

— Старик, лафа, завтра начинаются двухнедельные съёмки, нужны статисты. Ты как?

На завод Роману не хотелось, он согласно кивнул головой. — Порядок, старик. Пойдем, отметим это дело, — Гоша протянул деньги, зажатые в кулаке.

Они встали и побрели искать столовую.

— У тебя карточка на студии есть? — спросил Гоша, пыхтя и ковыляя рядом; -что-то разболелась нога, она у него пошаливала время от времени.

— Есть.

— А у меня нету, — а это лишние деньжата. Всё никак не соберусь завести: справка нужна, фотографии, заявление написать, — очкарик возбужденно тараторил.

Роман завёл карточку на первом курсе, — сунулся было сниматься, — не понравилось, но карточка на него где-то на киностудии пылилась.

Сейчас он согласился сниматься от безвыходной тоски, которая влезла в душу неизвестно когда, и грызла её. Принятое решение вернуло радость существования. Была цель, а это много значит в неустроенной жизни человека. Две недели можно было ни о чем не думать, не забо­титься, а там посмотрим. Поживем и посмотрим, авось всё утрясется, наладиться.

Друзья шли нога в ногу, завернули за угол.

— Подожди, зайдем на почту, завтра у мамы день рождения, хоть теле­грамму пошлю.

Зашли. Гоша взял бланк и стал сочинять послание.

. . . . . . . . . . . . . . .

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА

— Посиди еще, нечасто можно побеседовать по душам, — пытался остано­вить уходящего Романа Гоша, — ну побудь. Переночуешь у меня, а завтра, после съемок, поедешь к себе.

— Нет, не могу. Надо выяснить обстановку. Как там без меня на заво­де? — пытаясь отшучиваться, говорил Роман, пожимая Гошину руку.

Рукопожатие у Гоши было крепкое, мужское. Роману нравились такие по­жатия: они передавали твердость характера, надёжность человека.

— Ну иди ужо, иди, рабочий класс; а то может останешься?

Роман крутанул головой и вышел в поздний вечер.

— Тебя искала мастер, раза два приходила, справлялась, просила, если ты появишься, чтобы зашёл на завод, а то подадут на увольнение, — оста­новила вахтёр, пытающегося проскочить незаметно юношу.

Роман кивнул головой и пошёл к себе. Что-то подобное он готов был услышать, но всё же неприятное известие тупой болью вошло в сердце.

Юноша поднялся на свой этаж, прошёл по длинному коридору до своей двери, пнул её кулаком — дверь была заперта. Роман поискал в карманах ключ, радуясь, что никого нет, открыл дверь, зажёг в комнате свет; про­шёл, бухнулся на кровать. Полежал, глядя в высокий потолок, успокоился, решил заняться делом. Встал, собрал грязную одежду, нашёл кусок мыла и подался в прачечную. Постирался, развесил всё в сушилке, сходил за чистым бельём и полотенцем, пошёл в душ.

Чистый, свежий, он лежал на кровати, сон обволакивал его сознание.

Чудилась ему голубая река, он и Вера плывут в лодке по тихой реч­ной заводи. Он наклоняется и срывает белые лилии, погружая руку глубо­ко в освежающую прохладу, цепляя скользкие, эластичные стебли цветов, выдергивая их и бросая к ногам возлюбленной. Девушка нежно смотрит на него своими глазами-рассветами, доверчиво опускает своё светящееся ли­чико к нему на плечо, трепетно прижимаясь упругой грудью. Роман млеет от знойного дня и страсти, поворачивается навстречу её наклонённому девичьему стану, обхватывает гнуткую талию девушки, прижимает к себе. Вера подаётся в его объятия, лодка опрокидывается, и ледяная вода принимает влюбленных. Роман пулей выскакивает из воды, трёт глаза, ищет Beру.

— Нy ты, бродяга, и силён храпеть, аж в моей комнате слышно.

Роман очухался, пришёл в себя. Перед ним с пустым стаканом cтoял Мишель.

— Ну, орёлик, вернулся из царства Морфея, или повторить водную процедуру? — косясь на просыпающегося, спрашивал приятель.

Роман взял полотенце, вытер лицо, посмотрел на часы.

— Ты что, офонарел, — второй час ночи.

— Не пыли, танкист, не при бронёй на готового инженера. Вот лучше прочти и позавидуй, — и визитер протянул проснувшемуся плотные корки си­него цвета.

— Диплом, — прочёл Роман, развернул, и стал изучать содержимое прият­но плотного документа; зависть легонько поскребла его душу.

— Поздравляю, молодец, — от нахлынувшей радости за коллегу полез об­ниматься Роман, — молодец, Мишель. Теперь ты не рабочий класс, а руково­дящее лицо,— он тряс его руки, плечи, облапывал его спину — тискал инже­нера простой работяга. — Просто именинник.

— Нy, ну, полегче. Я теперь персона нон грате, — увертываясь от дру­жеских пожатий, счастливо сияя, смеялся новоиспеченный именинник.

— Это дело необходимо отметить, — отдавая диплом специалисту, подытожил Роман.

— А как же, всё yжe готово, — и инженер указал на стол.

Стол отсвечивал рубиново-коньячной жидкостью, блестел шоколадной фольгой, к бутылке прижалась иностранная пачка сигарет.

— «Мальбора», рупь пятьдесят, — похвастался счастливец, путаясь в ударении. Сели к столу, стали замачивать диплом.

— Я подал заявление в партию, — закусывая шоколадом, вещал Мишель.

— Выпьем и за это, — Роман разлил по стаканам хмельной терпкий напиток.

— Не смейся, а лучше порассуждай. Кто сейчас имеет реальную власть? Партия. Все руководящие работники — члены партии.

— Ну не все, — Роман вспомнил мастера и Фрола Петровича.

— Я сейчас не говорю о нижестоящих руководителях.

— Ах, вот ты куда метишь, — ткнув пальцем в потолок, полез Роман за иностранной сигаретой.

— Да, об этом. Я так рассуждаю: надо сейчас, пока ты молод, стремиться зацепиться за руководящую должность; а чтобы был прогресс, одного профессионализма мало, надо быть партийным, и тогда — путь к власти открыт.

— А как же совесть?

— Не понял? — Мишель уставился на собеседника.

— Я говорю совесть. Ведь путь к власти придется расчищать, а тут без жертвоприношения не обойтись.

— Ты на что намекаешь?

— Ну как же; чтобы пробиться к кормушке, нужно поработать локтями. Оттеснить кого-то; а если придется, то и загрызть, это всегда так.

— Нy и что же. Главное идти вперёд.

— Не страшно?

— А чего бояться? Пусть нас бояться.

Роман налил ещё, разговор был ему неприятен, но собутыльника уже понес­ло, он рассуждал.

— Совесть — это рудимент, пережиток исчезнувшего явления. Она нужна, чтобы держать подчинённых в страхе. Совесть нужно прививать в небольших дозах рабочему человеку, чтобы он боялся нарушать законы. А вот те, кто издаёт эти законы, руководствуются не совестью, а силой. А сильный че­ловек, я имею в виду силу власти, может всё. Ему чужды угрызения, так называемых, низменных чувств будь-то: совесть, сочувствие, забота, внима­ние. Сильному не должны мешать эти сантименты, ибо его цель — разумно управлять обществом, создавать законы, держать в повиновении массы.

— Ты что, начитался Ницше?

— Никакого Ницше я не читал, это мои взгляды. Не нравится, можешь не пить, а я так думаю, и с этим мировоззрением буду прокладывать дорогу в жизнь.

— А вдруг Бог есть? — вспомнил Роман философа и последнюю встречу с Верой.

— Бог! — поднявшийся было будущий власть имущий присел, плеснул в стакан кровавого напитка, прополоскал рот, всунул туда кусочек тёмной плитки, с хрустом зажевал.

— Бог? А если он есть, то сам должен иметь власть. Я думаю, мы с ним поладим. Если уж сильно приспичит, куплю икону в церковь, или пожертвую на храм деньги. Откупиться можно всегда и от всех, была бы власть и деньги. А вот ты влип, орёлик.

Роман, внутренне съежился.

— Твои документы подали на увольнение по статье. Я сегодня был в конторе, и начальник профкома велела передать, что тебя вызывают на заседание.

— Когда?

— Сейчас соображу, так. Сегодня уже это, значит через три дня.

— Хорошо, давай допьём, и будем спать.

— Давай допьём, и я предлагаю сходить до дам-с.

— Уже глубокая ночь.

— Ничего, эти дам-сы откроют в любое время.

Мишель зашел к себе в комнату, взял бутылку сухого вина, пару пли­ток шоколада. Пошли на этаж повыше, прошли по тускло освещённому спяще­му общежитию. Михаил стал настойчиво барабанить в нужную дверь.

— Кто? — спросил заспанный женский голос.

— Кто, кто? Кавалеры-с.

Щёлкнула задвижка, в приоткрытую щель просунулась взлохмаченная голова, туманно уставилась на визитёров.

— А, Мишенька, проходи, — дверь прираспахнулась, впуская посетителя.

— А это кто с тобой? — вяло посматривая на Романа, спросила девица.

— Дружбан. Ну, принимайте гостей, да зажги ты свет, кума.

Свет резанул по глазам, по комнате. Жмурясь, как кошки, стали просыпаться товарки.

— Лежите, лежите, — беря стакан и разливая вино, стал поить проснув­шихся дипломированный. Он подал полный стакан впустившей, та взяла стакан, понюхала букет, медленно стала поглощать содержимое; выпила, смачно отёрла губы, полезла целоваться. Мишель подставил свои губы, присосался к выпившей, отстранил, пошёл повторять процедуру с остальными девахами. На отказ он не нарвался, его принимали, же­манно воркуя. Бутылка опустела.

— Ромик, — повернул кавалер своё лоснящееся лицо, — сбегай ко мне, принеси ещё бутылочку, — Мишель протянул ключи от комнаты.

Роман обвёл взглядом чьих-то будущих жён, процедил нечленораздель­ное словосочетание и пошел прочь.

Липкая вседозволенность ещё протягивала к нему мягкие бесстыдные руки, но он запер дверь, разделся, выключил свет, залез под прохладное одеяло, погрузился в пьяные размышления. Он лежал и мучился от того, что не смог себя преодолеть, не смог приласкать податливое тело чужой, испить из кубка измены. Он теперь хотел этого, но был уверен, что это делать нельзя. Тело его изнывало по похоти, а душу тянуло на рвоту, когда он представил, что из источника-женщины может пить всякий, про­ходящий своим путём. Это уже будет не чистый, освежающий родник, а затхлое болото.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА

Вo рту стоял запах затхлости. Роман не смог перебить его, даже выпив чашку густого кофе. Он торопился, чтобы вовремя придти к отъезжаю­щим автобусам: вот уже вторую неделю съёмочная группа выезжала на озе­ро, чтобы снимать сцены художественного фильма.

Роман вытолкался из троллейбуса, нырнул в подземный переход, вприпрыжку побежал по длинному туннелю; рванул на себя тугую прозрачную дверь, бросился к разменному аппарату, опустил приготовленную заранее монету, выцарапал из раздатчика пятаки, вогнал один в щель монетоприёмника, проскочил на зеленый свет в узкий проход между стойками; перепрыгивая через три-четыре ступеньки, понёсся вниз по лестнице, уворачиваясь от идущих; с разбегу промчался мимо нескольких вагонов электрички, плавно проскользил по гладкому мрамору, юркнул в дверь вагона, плюхнулся на сидение, голос машиниста потонул в шипении закрывающихся дверей, со­став дернулся и, набирая ход, помчался по маршруту.

* * *

— Что, Ромуальдыч, головка бо-бо? — сочувственно спрашивал Гоша, незаметно подмигивая собравшимся.

Роман пожимал руки знакомым, старался дышать через раз. Сердце колотила пьяная дрожь, пот струйками стекал под рубашкой.

Наступал еще один душный, солнцепожирающий день. Безоблачное небо отливало ультрамариновой густотой. Сжатый, поднявшийся над городом диск светила, посылал на живое колючие огненные лучи. Люди томились в каменном окружении, рвались прочь из удушающего марева к оживляющей воде.

Группы отъезжающих формировались по профессиональному и возрастному признакам.

Постановочная и актёрская элита располагалась под сенью дерев в ожидании комфортабельного автобуса. Каждая личность в этой группе су­ществовала отдельно, не допуская на свою территорию-душу собратьев по искусству; ибо всяк мнил себя может и не гением, но талантом — так это точно. Их движения, взгляды, слова были вымерены, точны, сухи. Никто из них не желал показаться в глазах иных менее значительным, чем он был в глазах своих.

Рабочий люд, обслуживающий, отвечающий за аппаратуру, реквизит, выполнял свою рутинную работу: носил ящики с оборудованием, одеждой. Непринужденная трудовая атмосфера витала в их общении. Реплики, окрики приказы, споры беззастенчиво удобрялись словами и словосочетаниями, не входящими в норму литературного языка, а бытующими произвольно в естественной среде общественных существ.

Третья группа — массовка пожилых людей. Они чинно и степенно вос­седали рядом со своими баулами; тихо перешептывались между собой, об­суждая внешний облик недоступных киноэкранных див. Несостоявшиеся талан­ты бросали свои молящие взгляды на потеющих и значащих киногероев, на всевластный облик режиссера-постановщика и, в простоте зачерствелого сердца, перемывали косточки кумиров.

Четвертая и последняя группа — это разношерстна толпа молодых, несостоявшихся ещё талантов, уверенная в своём исключительном предназначении, но ещё незамеченная, не обласканная фортуной, но верящая в счастливую звезду, — молодая и напористая юность.

Роман отирался среди предназначенных на великие свершения. Это были свои.

— Ромуальдыч, а компотика не желает ваше истерзанное тело? — протянув полную крышку от двухлитрового термоса, с издевкой в голосе, спросил Гоша.

Рома неприязненно уставился на ухмыляющегося очкарика, перевел взгляд на чернильно-водяного цвета жидкость, переливающуюся через край увесистой крышки, замотал разбухшей от жары и коньячного перегара головой.

— Ну, Ромуальдик, ну снизойди, откушай компотика, — умолял Гоша, пряча глаза за сверкающими стеклами очков.

К его просьбе стали подключаться и остальные, предвкушая забаву. Роман мотал головой.

— Роман, не ломайся, как карова перед дойкой, — кажется, Гошино терпение иссякло, он медленно потянул руку к себе, боясь расплескать содержимое.

— Будешь пить?

— Буду, — сдался приговорённый.

Взял, непроизвольно дрожащей рукой ёмкость, облил пальцы бледно-фиолетовым напитком, склонил голову к чаше и стал пить взахлёб.

— Ещё, — как-то вдруг воспарявший душой и телом, протянул, выпитую до­суха посудину, очухавшийся страдалец.

— А ещё вон там, — гогоча, указал Гоша на дверь вино-водочного мага­зина, что ютился через магистраль, в тени разросшихся деревьев.

Это было креплёное вино с упоительным ароматом и названием «Земфира».

* * *

Второй состав гудел. Так Гоша окрестил их сформировавшуюся коман­ду. Трое парней и две дамочки составляли ядро группы, остальные примы­кали по желанию и наличию финансов. Сегодня группа из семи человек расположилась на исключительно стратегическом месте: они слышали и, по ме­ре надобности, видели весь замысловатый процесс съёмочного эпизода, их не видел никто.

Съемка тормознулась: полетели лампы в осветительных приборах, а чувствительная пленка не удовлетворялась естественным, бьющим через край светом. За необходимым была послана машина в город, и теперь съёмочная бригада располагалась на заслуженный отдых.

Артели работников искусства рассредоточились по прилегающему к воде лесному массиву, вдоль берега, в немного освежающей тени одиночных деревьев.

Второй состав ушёл в густой, непролазный малорослый кустарник, стеной упирающийся в озеро. Нa пятачок-полянку можно было пробраться только по воде, обходя выступающие берега, погружаясь в воду по плечи. Эту замечательную плешь-площадку разведал бывший детдомовец, а теперь тунеядствующий, перебивающийся побочным заработком, любитель выпить и посквернословить — Серый. Гоше приглянулся Серёга, и они потихоньку сдружились.

На выбранное место были перенесены вещи. Незаметно доставлен из автобуса картонный ящик, позаимствованный у технического персонала, дабы исполнять функцию авоськи, полный семисотграммовых бутылок вина, купленных в складчину. Эту операцию провернули Роман и Верзила. Девушек прибуксировал Гоша вкупе с неизвестным, пока, студентом-актёром. Пытаясь не шуметь, не обнаруживать себя, второй состав приступил к трапезе.

Трапезничать, в смысле закусить, было практически нечем. Зато на каждого перепадало по полтора литра нагретого на солнцепёке пойла. Вся компания печально обозревала кучку бутербродов, заготовленных молодой, аскетичного вида женщиной. Тома посмотрела на ждущие физиономии собратьев по искусству, потрясла пустой сумкой, запихнула её в кусты, уставилась на остальных. Намечался не банкет, а надоевшее всем пьянство.

Юлька — это детское создание, непосредственно прожигающая свою, так хорошо начатую актерскую судьбу (она сыграла одну из главных ролей в фильме для детей), вытащила из сумочки две карамельки, присоединила свою лепту к общему столу, безза­ботно уставилась на старшую подругу.

Мужской половине было не привыкать пить не закусывая, но их тощие животы запросили пищи, урча и содрогаясь желудочным соком, от нежелан­ной перспективы быть замоченными.

Раздался всплеск, уходящий под воду мат — коллектив покинул один из них. Стали бдеть без него.

Тома банковала. Она умела поделить поровну бутылку водки на один­надцать человек без обид. Сейчас в этом не было нужды, но по сложившейся традиции ей доверяли роль виночерпия.

Женщина только начинала входить в пору расцвета. Она воспитывала ребёнка и мечтала найти подходящую партию. Прежний муж был оставлен, ибо не вписался в её представление о семейном счастье. Она мечтала най­ти каменную опору в жизни, и поэтому флиртовала исключительно с интел­лектуалами. К группе она примкнула случайно и осталась, чтобы, если получиться, поискать суженого в актерских кругах. Смуглая и напоми­нающая французских манекенщиц, Тома наливала каждому по стакану тёплого, но сохранившего букет и крепость, вина.

Стакан был один, бутылок хватало, закуси — уже ноль. Пили.

Нe успел стакан обойти собравшихся по второму кругу, как послыша­лись отдалённые крики, которые, повисев немного в воздухе, испарились под лучами очумевшего солнца. Стакан, было повисший в руке у Томы, поплыл к очередному рту. Пили нехотя, прятали осоловевшие головы под ру­башки и майки. В воду не хотелось, лень клонила ко сну.

Неожиданно стало приближаться чьё-то барахтанье. Вce прислушались: вот очередное бульканье — и зазвучала стопроцентная, непереводимая ни на какие языки мира, отборная идиоматическая речь. Гоша, без разбега, по-крокодильи, скрылся под водой.

До чутких ушей трезвеющих волнами стало приближаться из-за поворота торжественное песнопение. Гоша, отбивая губами надоевший всем шлягер, тащил Серого. Серый держал в вытянутых руках вместительную эмалирован­ную кастрюлю, а в зубах — упаковку сухарей. Сопоставив возникшую из неизвестности кастрюлю, и вспомнив крики, народ уставился на Серегу. Тот понимающе заелозил:

— Спокойно, меня никто не видел.

Всех устроила такая версия оправдания. Стали исследовать содержи­мое. С сухарями было ясно, а вот то, что подцепила Юлькина рука в горячей кастрюле, взволновало всех — это были настоящие голубцы.

* * *

Помреж собирала массовку. Мегафон призывно ласкали её пунцовые губки, — она старалась на работе. Раздавались властные команды хозяина кар­тины — зажигались новенькие лампы, устанавливался свет и камера. Подъёмник принял оператора и режиссёра-постановщика. Они возвышались над съёмочной площадкой и вещали из поднебесья.

Шум начавшегося рабочего момента, докатился до густых зарослей, прополз через густоту лозы, проник в опухшее сознание дремавших. Второй состав дружно посапывал, попрятав свои насытившиеся тела под жидкую тень кустарника. Призыв никого не вдохновил, спячка продолжилась.

Режиссёр устанавливал массовку, пытаясь из немногочисленных собравшихся создать монолитную толпу. Был брошен второй клич. Из лесу, из озера стали подтягиваться свежие силы, толпа плотнела — можно было начинать. Но тут обнаружилось исчезновение заявленного на эпизод студента театрального вуза, да нехватало пяток-другой молодых крепких ребят, взявших бы на себя роль юношей-интеллектуалов. Стали выбирать, искать нужную фак­туру — отобрали человек шесть, повели переодеваться. Кто-то вспомнил о небольшой группе молодых людей, вечно сидящих и горланящих песни на заднем сидении последнего автобуса. Помрежу приказали найти певунов.

Заголосил в мегафон девичий голос, призывая оставшихся присоеди­ниться к съёмке. Тишина и неподвижность близлежащего пространства была ответом на пламенный призыв. Помреж повернула своё, не лишённоё прелести личико, и боязливо приподняла глазки на воспарившего постановщика. Ро­дитель картины чертыхнулся, приказал опустить себя на землю. Подъёмник плавно зашипел, съёживаясь и уменьшаясь в размерах. Нога создателя картины коснулась почвы. Он сошёл и требовательно уставился на массовку и отвечающих за неё.

Голос из толпы указал на близлежащий кустарник. Трудно было пове­рить, что среди переплетённых и сцепившихся растений может обитать жи­вая душа. Но главный глянул на помощницу, и та стремглав бросилась к кустам, на ходу предлагая всем выходить из укрытия. Эти вопли из мегафона и привели в чувство второй состав.

Ещё неизвестный актёр приподнял свою красивую голову и рубанул воздух тихим возгласом:

— Сюда идет!

Народ глубже всунулся в кусты, затих. Помреж обежала кустарник сунулась в него, оцарапала плечи и руки, взвизгнула, подпрыгнула несколько раз, пытаясь что-либо рассмотреть; боязливо проговорила в мегафон просьбу, постояла, послушала и побежала докладывать.

Докладывать не было необходимости — все всё видели.

Знающий голос из толпы сказал:

— Там они. Я сам видел, как они несли вещи и ящик, а потом один из них бежал с кастрюлей.

Упоминание о кастрюли вывело режиссера из себя.

— Что? Мои голубцы! — и он напористым шагом пошел грудью на кусты.

Народ двинулся за ним, но споткнулся о грозный огляд руководителя.

— Я им покажу кастрюлю, я им покажу деньги, я им покажу автобус.

Первое обвинение надо было ещё доказать — кастрюля нашла успокое­ние в глубоких цветущих травой водах, а голубцы стали неотъемлемой ча­стью развивающихся организмов. Второе обвинение было напрасным — ребя­та трудились каждодневно часами под палящим солнцем и про­жекторами, высыхали под циклоповским глазом кинокамеры. Третье обвине­ние сулило незапланированный марш-бросок — никому не хотелось топать до хазы часа три-четыре.

Сам шёл на них! Спасение каждого было в ногах, зависело от его смекалки и везения. Роман поволок оставшиеся бутылки в воду; Гоша, блестя лысиной и очками, хоронил себя, засыпая своё тело песком и травой; Тома, Юлька и актёр поползли в кусты, царапая свои нежные тела, Серега и Верзила размашисто уплывали в бескрайние воды озера. Роман придавил ящик подвернувшимся под ноги камнем ко дну, последний раз окинул место стоянки, набрал побольше воздуха и пошёл под водой вдоль берега, перебирая руками по дну.

* * *

В вечереющих сумерках, изрядно отдохнувший второй состав, незаметно продирался к последнему автобусу. У автобуса слонялась трезвая тень ответственного за массы с блокнотом в руке.

Небольшой отряд захвата, не подозревавший о засаде, возглавляла женщина. Она несла сумку, наполненную вещдоками, — не бросать же тару, — и подгоняла шатающихся. Юлька, на своих несформировавшихся плечах, тащила осоловевшего Гошу. Роман, прижимаясь к Серому, составлял единый с ним дуэт сиамских близнецов. Актёр умолял разбушевавшегося Верзилу заткнуться. Студенту практически помогали успокаивать буяна Серёга и Роман, по­очередно пиная под зад длинного, необученного себя вести в приличном обществе.

День, последними шуршащими песчинками под ногами путников, просыпал­ся в вечность. В Книгу Жизни вписалась ещё одна страница. Наполнились на небесах чаши Добра и Зла , чтобы, наполнившись, изливаться на землю.

— Что удивляешься, творение Божье! Кого обвинишь? Ибо пить будешь из чаши, которую наполнишь.

Отряд приближался к заветной и единственной цели.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Леонид Комиссаренко

одна сутулая облепиха дожидается ветра / резко встряхивает твоей головой / вот ладони ранней стужи / поднимают тебя как живую куклу / качая…

Над светлицей эксперимента

Владимир Олегов

У камина

парки опустели
брусчатка сложена в кучу малу
и тлеет
снежный пепел мечется
между перевозчиками

мы открыли локаторы чтобы
нащупать утерянные сигналы
от источника задымления

рассыпались в неизвестном порядке
по лабиринтам эмпириков и
заглушили помехи слева

потрескивает солнце
за свинцовой заслонкой а
мы всё держим наши трости
вверх тормашками

река остаётся наедине со
своими утопленниками
зажигает буйки и раскачивается
обдумывая ответ на безмолвие

прошлогодние листья
прогуливаются по её пескам
как мухи по гравюрам стареющего отца

Координаты

по ту сторону рубашки на теле отречения
над триумфальной аркой ушка

у ивового междуречья
с краснокожими муравьями

между тенью человека и его
брата верблюда на соляном песке

близ ночных как после пожара домов
вдали от вечных как после потопа недостроек

в палисаднике с венками альстрёмерий
и оркестром сиреней из небес

на запястьях пастушьих троп
через фурункулы компостеров и водопоев

к винограду пузырьков на
поверхности на фоне на воздухе
ока

Бестолочь

раздеть и презирать всё
чем зовётся она

вращать полый цилиндр идеала
тростью и тапками карлика с
заложенным носом

грубая нежность вместо
умения оценить товар случая

говори же беззвучно о том что
не существует параллельных
созвездий печали

что удушье радости и мрака
сильнее невыносимого доверия к
тайне без порока тайн

что неизбежный дар
истребляет охотника за пустотой

так лакеям калиостро
присваивают геростратову заслугу
под самострелом оскала моны

и стада носорогов
настигают делят сухую воду
между проводниками

Квадрокоптер

крыша ТЦ роняет кирпич круги
расходятся под фундаментом

тепловоз выставочного клуба
выпускает клубы любопытствующих

лес подступает будто
паломники к будущему пантеону

из клеток выпускают гончих за
продуктами сгорания

вечер как разбавленный чай
в стакане гранёного дома модерна

мимо растекаются плащи
детективов без улик

у каждой музыки свои хозяин
удерживаемый кожанкой

шпиль хуже пальца в небо
наибольшая здешняя дерзость
стрела без иванушки

кареты подают регулярно и
только для крестовых поездок

невесты предпочитают бегство
за овощами и билетами

Страсти

эти подмостки где на поклон
высыпают бергман и герман-старший
текст необязателен а
кресла дрыхнут вповалку
с супругой помрежа

картон раздают за так после убитого
дубля стили смешаны и не взболтаны
дворянская нянечка оргазмирует с
запиской офицера для младшенькой

классика драмы в герое что
тушит свечи перед интригой
то есть следующим актом
на него половина опоздает из-за
буфетных бисквитов

денис не умрёт но и не
скажет лишнего делит поровну страх и
восторг в пользу инфантилизма

билеты проверяют всё реже но продают
охотнее их ушлая публика расхватывает за
три уик-энда
также предпочитает пропущенные звонки

шёпотный чат порой заглушает вибро зато
он по теме лишнего человека в своём
окружении бухгалтеров или
метаний духа в поисках правды о
потерянном ключе от `нисан джук`

после отдельная критика игры соседки по
коллекторским забавам
издержки от экономии времени за счёт
номера места

слёзы блеклого бархата в
покидаемой темноте
овации луж из-под шин

Реклама

я видел как заливается быль
я давал себе слово загнивал в
его междуречье нищие силуэты
и толки обтекали моё пространство
снятую рубаху выжимал
пока не вспотею

очень славно что судьба
есть натурщица довольно открыть
зенки чуть раньше и
заметить профиль что лежит подле со
вздёрнутым носиком
главное не рисовать её кистью

главное не повернуться спиной к
тексту не выпускать из обоюдной темницы
или стать губковым болванчиком
кивая соседскому шваху

перегрызть остриё зубочистки
не чураться общежития образов не
терять оси вращения
произвольность потери

когда истекли отведённые слухи
я прилёг на окатыши

Ландшафт

из твоего дома тянется золотистый клин

колея в белилах от зимней зрелости
спускается мимо избы с горбинкой как
по лицу прабабушки

к бесстенному колодцу где
вода протухла но ещё
дышит твоими глазами

чуть задремлешь и в твоих волосах
поселится кулик чтобы
караулить отражение охотника из
зарослей выжженных ресниц

спокойно. я толкаю тебя в плечо
жалоба глупой птицы исчезает в отдалении

проводишь языком по желтоватому частоколу
он уже выпрямился после разрухи

сарай заколочен как черепная коробка
забравшись на крышу провалишься
нет
в бурное течение клязьмы чтобы
заполнить сенцовые кадки своего до-рождения

одна сутулая облепиха дожидается ветра
резко встряхивает твоей головой

вот ладони ранней стужи
поднимают тебя как живую куклу
качая над светлицей эксперимента

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Элла

Казалось бы, все хорошо: книги ДБ выходят и раскупаются, лекции читаются, телезрители смотрят, слушатели слушают, стихотворные фельетоны смешат публику и расходятся по Интернету — в чем, собственно, проблема? Подумаешь — поток мелкий. Зато широкий, а ведь больше/шире — это и есть лучше, верно?

Дмитрий Быков и метод бурного потока

Григорий Никифорович

Писатель, поэт, публицист, критик, журналист, литературовед, теле— и радиозвезда, педагог, просветитель — все это он, многогранный Дмитрий Быков. И все грани ярко блестят и заманчиво переливаются — такова природа его большого таланта и неуемного темперамента. Его эрудиция вызывает уважение, а то и зависть. Трудолюбие поражает — новые тексты появляются чуть не каждый день, и никаких признаков усталости не видно. Он знаменит, и по праву — его знают и любят тысячи, если не миллионы читателей, зрителей и слушателей. Даже коллеги-писатели — редкий случай! — благоволят его творчеству: он лауреат многих литературных премий, среди которых главные пока «Национальный бестселлер» (дважды) и «Большая книга». Мало того, он еще и политический деятель — состоял членом Координационного совета оппозиции. Одним словом, он представляет собой целое явление — назовем его ДБ — неиссякаемый бурный поток на просторах российской культуры.

Но поток этот, увы, неглубок. Иначе, впрочем, и быть не может. Глубина потока, как учит школьный учебник физики, тем меньше, чем больше его поверхность, то есть, в случае ДБ, чем больше количество поводов, которые используются для самовыражения. Выбор велик — от поэзии куртуазного маньеризма до фантастической прозы, от популярного литературоведения до политических фельетонов в стихах. Если бы поток перестал расширяться, глубина его, быть может, и увеличилась бы; но тенденции к самоограничению у ДБ пока не заметно. Напротив, он постоянно осваивает новые области, например, чтение лекций по русской литературе в американских университетах. Что, разумеется, приносит ему еще большую — и вполне заслуженную — известность.

Казалось бы, все хорошо: книги ДБ выходят и раскупаются, лекции читаются, телезрители смотрят, слушатели слушают, стихотворные фельетоны смешат публику и расходятся по Интернету — в чем, собственно, проблема? Подумаешь — поток мелкий. Зато широкий, а ведь больше/шире — это и есть лучше, верно? Разве количество уже не переходит в качество?

Дмитрий Быков

Дмитрий Быков

Попытка возражать такой точке зрения «в целом» будет слишком общей, а значит неубедительной. Вместо этого попробуем на частном примере разобраться, почему метод бурного потока иногда дает сбой. Поэзии, прозы и вообще искусства касаться не стоит — здесь все мнения равноправны: кому нравится арбуз, а кому свиной хрящик. Зато в литературоведении — какая ни есть, а наука — более или менее объективная дискуссия все-таки возможна. Обратимся поэтому к литературоведческой деятельности ДБ, а еще конкретнее — к его суждениям о писателе Фридрихе Горенштейне.

Литературная судьба Фридриха Горенштейна (Киев, 1932 — Берлин, 2002) сложилась так, что в СССР он был малоизвестен: лишь один его рассказ «Дом с башенкой» опубликовала «Юность» в 1964 году. Все остальные произведения — среди них два больших романа «Место» и «Псалом» — при советской власти остались лежать под спудом. Исключение составила повесть «Ступени», отданная им в бесцензурный альманах 1979 года «Метрополь». Но он успешно работал в кино: написал для Андрея Тарковского сценарий фильма «Солярис», а для Никиты Михалкова — фильма «Раба любви». С 1980 года Горенштейн жил в Германии; его книги публиковались по-русски в эмигрантских журналах и издательствах и — неоднократно — в немецких, французских и английских переводах. В начале девяностых в России был, наконец, выпущен трехтомник Горенштейна и его произведения появились на страницах российских журналов. Тогда же несколько театров поставили его пьесу «Детоубийца». Потом Горенштейна в России снова забыли (две-три публикации не в счет) и лишь еще через двадцать лет началось его возвращение: одна за другой вышли восемь больших книг прозы, три кинофильма по его произведениям («У реки», «Искупление» и «Дом с башенкой»), спектакли по пьесам «Бердичев», «Волемир» и театральная инсценировка по «Дому с башенкой». Творчество Фридриха Горенштейна стало предметом литературоведческих исследований в России и за рубежом — в Германии, США (в том числе и автора этих строк), Франции, Швейцарии, Венгрии, Польше, Латвии. Многими он признан крупнейшим русским писателем последней трети ХХ века; некоторые ценители ставят Горенштейна вровень с Достоевским, Чеховым и Буниным.

С большим уважением относится к Горенштейну и ДБ:

«Он один из многих, кто на меня очень сильно влиял самим строем фразы, в особенности на «Оправдание». Слава Богу, что никто этого не замечает, потому что мало кто читает Горенштейна».

Высказывание это относится к 2015 году, когда Горенштейна читать в России уже начали. С тех пор о Горенштейне ДБ написал (или сказал в эфире — в наши дни поговорка о слове и воробье устарела: все сказанное публично тут же фиксируется) не так уж много. В основном это фрагменты программы «Один» на радио «Эхо Москвы» (мини-лекция «Горенштейн. Наказание человечества») и предисловие к сборнику «Улица Красных Зорь» (М., Изд-во «Редакция Елены Шубиной», 2017).

Как принято, ДБ начинает с биографии писателя:

«…у Горенштейна отца забрали, арестовали, мать умерла по дороге в эвакуацию, он жил у чужих людей, работал то инженером на шахте, то подёнщиком. Литературой он смог заниматься более или менее профессионально с 40 лет».

Слушатель верит рассказчику безоговорочно; между тем мать Горенштейна умерла не по дороге в эвакуацию; подростком он жил не у чужих людей, а у сестер своей матери; после работы на шахте Фридрих работал прорабом, а не поденщиком; рассказ «Дом с башенкой» был напечатан, когда писателю было 32 года. (Впоследствии, в предисловии, ДБ все же уточнил: «…мать, директор детдома, умерла в 1943-м по дороге из эвакуации»). Конечно, это мелочи, однако для обсуждаемого метода они характерны — поток бежит, и проверять детали попросту некогда.

Или еще мелочи, относящиеся уже не к биографии, а к библиографии. ДБ сообщает: «…он дебютировал в подпольной литературе, в самиздате с огромным романом 1974 года “Место”»; но Горенштейн никогда ничего не отдавал в самиздат — он вообще мало кому показывал свои рукописи, отчего, в частности, и возникали легенды о его нелюдимости, также подхваченные ДБ впоследствии. О других произведениях Горенштейна ДБ рассказывает своим слушателям так: «…цикл рассказов, написанных в советское время: «С кошёлочкой», «Искра»… Очень неплохой рассказ у него (забыл, как называется) про престарелых мать и дочь. По-моему, «Старушки»… Да, «Старушки» так и называется. «Шампанское с желчью», «Последнее лето на Волге», «Яков Каша», «Ступени» и вообще все рассказы и повести Горенштейна 70-х — начала 80-х годов». Названия верные, и датировка правильная (кроме «Старушек» это 1964 год), но написано все перечисленное хоть формально и в советское время, но уже в эмиграции, в Берлине, на свободе; а такое обстоятельство, согласитесь, меняет литературоведческие акценты. Но и это — всего лишь досадные оговорки, не правда ли?

Фридрих Горенштейн

Фридрих Горенштейн

Пойдем дальше — посмотрим, как ДБ читает текст повести Горенштейна «Чок-чок»:

«Там действительно есть такая точная метафора, что когда подросток подглядывает за совокупляющимися родителями, он видит что-то грязное, отвратительное, что-то похожее на чавкающее мясо».

Метафора вполне фрейдистская и, если бы такая сцена существовала, линия персонажа-подростка (а он — главный герой повести) была бы, надо полагать, хотя бы частично основана на реминисценциях Эдипова комплекса — этой возможности Горенштейн не упустил бы. А на самом деле подросток Сережа случайно видит соитие полузнакомых людей и, соответственно, его дальнейшее восприятие сексуальных проблем с образом родителей никак не связано. Со стороны литературоведа такая небрежность уже не мелочь — она может существенно исказить представление о повести. (Кстати, в предисловии к сборнику — а «Чок-чок» в него входит — о «метафоре» ни звука.)

Роман «Псалом», как верно отмечает ДБ, ключевой в творчестве Горенштейна. Но вот как он трактуется:

«Мир Горенштейна — это ад. В этом мире правит Дан, Аспид, Антихрист из его романа «Псалом». Это каратель. Каратель идёт по земле, и наказывает человечество, и разрушает всё на своём пути».

Что ад — допустим; что в этом аду правит Дан-Антихрист — с трудом, но кому-то может так показаться. Но Дан — каратель?

Дан, брат Иисуса, послан Господом в Россию, подверженную казням Господним, не судить (хотя его имя означает «судья»), а принести спасение гонимым, преследуемым. Он изо всех сил старается оставаться наблюдателем и вмешивается в дела людей лишь когда не может сдержаться. Поскальзывается и разбивает голову неназванный антисемит из города Ржева; вышедшие из леса две медведицы останавливают насильника Павлова — от испуга он становится импотентом; немецкая рота охраны, бросившаяся на Дана на станции у села Брусяны, исходит кровавым поносом — вот, пожалуй, и все наказания, которые наложил Дан на человечество, разрушая все на своем пути. Полно, прочитал ли ДБ роман? Или опять было некогда?

Спешка и небрежность наказуемы в любой науке, даже и в литературоведении, поскольку они часто приводят к сомнительным выводам — особенно если подкрепляются легковерием. Вот как это получается. Много лет назад в одной литературной компании ДБ показали выклеенную из папье-маше маску Горенштейна:

«Все захохотали и захлопали: точно, точно! У «бумажного Горенштейна» было выражение брюзгливое и даже, пожалуй, злое, но вместе с тем жалобное, почти умоляющее».

Ранее ДБ не знал, как писатель выглядит, и утрированное изображение сохранилось в памяти — ведь другие подтвердили: точно, точно. Поверил он и рассказам (сплетням?) о том, что Горенштейн «…был неприятный человек, неприятный даже физически. Отталкивающей была его манера есть, говорить, его агрессия, его страшная обидчивость». К тому же Горенштейн был сиротой, а по мнению ДБ: «Не следует думать, что сироты обязательно бедные и добрые. Они хищные, иначе им не выжить; они памятливые и мстительные…». Такой ассоциативный ряд — брюзгливый, неприятный, обидчивый, хищный, мстительный — естественным образом приводит к весьма нелестной характеристике Горенштейна-человека: «В Горенштейне тоже ведь сидел этот вечный комплекс неудовлетворённого больного тщеславия, амбиций, желания быть «одним из», поэтому он и был, может быть, так невыносим в общении». А когда это установлено, можно перейти и к характеристике Горенштейна-писателя:

«Горенштейн — человек ниоткуда, и биография его — при внешней стандартности — нетипична. Всю жизнь он существовал не только вне поколения, вне любых институций, но и вне русской литературной традиции, которую принято называть гуманистической…».

Здесь надо сказать, что Горенштейн действительно заявлял: «Моя позиция безусловно отличается от позиции гуманистов. Я считаю, что в основе человека лежит не добро, а зло. В основе человека, несмотря на Божий замысел, лежит сатанинство, дьявольство и поэтому нужно прикладывать такие большие усилия, чтобы удерживать человека от зла». Однако такой взгляд нельзя считать полностью противоречащим традициям русской литературы. Не больше ли зла, чем добра в Германне, или в Арбенине (да и в Печорине), или в Городничем, или в Петруше Верховенском со Ставрогиным, или в персонажах «Котлована» и «Конармии»? Кого-то из этих персонажей их создатели любили, кого-то нет — но все они продолжают жить в русской классической литературе потому, что писатели — от Пушкина до Бабеля — не рассматривают их со стороны, а перевоплощаются в них. Вот эту традицию Горенштейн как раз продолжает. «Я в такой же степени Дан, как и девочка Сашенька в «Искуплении». <…> Это перевоплощение. В то же время я пропадаю как человек» говорил он о своих героях.

Но метод бурного потока продолжает отказывать Фридриху Горенштейну в литературной родословной:

«Трудно вообще ответить, кто на него повлиял, — он как бы писатель без корня, без предшественника, потому что никто не бывал на его месте и не прошел по его адским кругам; пожалуй, он наряду с Окуджавой — чьи предшественники тоже неочевидны, — мог бы назвать своим учителем фольклор».

Об Окуджаве сейчас речь не идет; что же до предшественников Горенштейна, то поистине удивительно, что ДБ не заметил по крайней мере двоих — Чехова и Достоевского. У Горенштейна есть раннее эссе «Мой Чехов осени и зимы 1968 года», в котором он пишет: «…Чехов никогда не позволял себе жертвовать истиной, пусть во имя самого желанного и любимого, ибо у него было мужество к запретному, к тому, что не хотело принимать сердце и отказывался понимать разум». То же наблюдение справедливо и в отношении собственного творчества Горенштейна; уже одно оно могло бы выявить тесную связь между двумя писателями и даже определенную зависимость писателя Горенштейна от писателя Чехова. Могло бы — но для этого нужно остановиться и задуматься, а потоку надо бежать дальше.

О влиянии Достоевского на Горенштейна писали так часто — Ефим Эткинд, Вяч. В. Иванов, Жорж Нива, Лев Аннинский и другие, — что это утверждение уже можно считать общим местом. Сам Горенштейн называл Федора Михайловича своим «оппонентом» и написал целую пьесу «Споры о Достоевском», где некий литературовед пытается защитить диссертацию об атеизме Достоевского. Пьесу эту ДБ знает и сухо замечает о ней: «похуже, на мой взгляд» (по сравнению с другими пьесами Горенштейна), но о преемственности между Достоевским и Горенштейном не говорит ни слова. Достаточно, однако, сопоставить восклицание Великого инквизитора, обращенное к Христу: «Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь» и фразу из романа «Псалом»: «Так заговор апостолов против Христа превратился в заговор христианства против Христа», чтобы эту преемственность хотя бы заподозрить.

Для Достоевского главной книгой в Библии было Евангелие; для Горенштейна, судя по всему, Ветхий Завет. Он говорил в интервью: «…Библию я давно читаю, читаю ее внимательно и многому учусь у нее: не только стилю, но и той беспощадной смелости в обнажении человеческих пороков и самообнажении, в самообличении. Такой смелости нет ни в одном народном фольклоре. Отчасти потому фольклор еврейского народа и стал Библией, я думаю». Этот ли фольклор имел в виду ДБ и знал ли он об этом признании Горенштейна — неизвестно; но в его словаре прилагательное «ветхозаветный» имеет определенно негативную коннотацию:

«Горенштейн — человек ветхозаветного, жестковыйного, мстительного сознания, но это ветхозаветность без Родины, без корней; он — обреченный и одинокий представитель великого племени, законник и пророк, носимый ветром, иудей после Холокоста и после советского опыта, иудей-чернорабочий, постоялец общежитий, иудей-выживалец».

А отсюда недалеко и до другого клейма:

«Фридрих Горенштейн тоже самым искренним образом полагал, что все русские — тайные антисемиты, а еврей, живущий в России, предает кровь патриархов, в нем текущую».

Комментарии к этому умозаключению, надо надеяться, излишни. А вот о постояльцах общежитий и других — людях маленьких и ущербных — придется поговорить. Российский быт, описанный Горенштейном — особенно послевоенный, — труден и порой отвратителен. Мать девочки Сашеньки вынуждена воровать продукты, чтобы эту девочку прокормить, и проносит их через проходную, запрятав в сапоги. «Продовольственная старуха» Авдотьюшка весь смысл жизни видит в беготне по магазинам в поисках «чего сегодня выбросят» — в очередях ее и толкают, и обижают, и бьют (рассказ «С кошелочкой»). Постояльцем общежития Гошей Цвибышевым из романа «Место» («Это отвратительный персонаж» — считает ДБ) помыкает даже кошка, состоящая при вахтерше. Людям живется очень тяжело — голодно, грязно, неуютно, они унижены и оскорблены не менее, чем герои Достоевского. И Горенштейн, так же, как и Достоевский, жалеет своих героев и сочувствует им (вспомним — он в них перевоплощается); правда, в отличие от Достоевского, он не прощает им грехи без искупления.

Но для ДБ (как и ранее для Виктора Ерофеева) описание быта заслоняет характеры людей и отталкивающим кажется не быт, а сами люди:

«…там есть довольно-таки отвратительная старуха, которая с этой своей кошёлочкой (Горенштейн же вообще большой мастер в описании отвратительного) ходит и там прикупит кусочек мяска, там — фаршик, там — рыбки, там — яичек, творожку. <…> Посмотрите, с каким омерзением там описаны вот эти клопы, которые ползают по Сашеньке, этот вонючий приблудившийся к ним инвалид, который и неплохой сам по себе человек, но как все там противны! Мать, которая протаскивает какую-то еду, вынося её с базы продовольственной. То есть омерзение Горенштейна к плоти мира и вообще ко всему вещественному просто не знает границ. И я думаю, что таково же было его отвращение к себе».

Такое непонимание уже нельзя объяснить небрежностью или невниманием к деталям — нет, беда именно в том, что поток неглубок. В предлагаемой интерпретации творчества Горенштейна не хватает главной компоненты — со-чувствия к его героям. На такой подход литературовед, конечно, имеет право; но тогда он обречен видеть мир Горенштейна не изнутри, а только снаружи. Да, ДБ, как и большинству писателей и читателей его поколения не пришлось, по счастью, ни голодать, ни мерзнуть в шахте или в строительном котловане, ни унижаться перед холуями начальства за койко-место. Но ведь и читатели Достоевского сами не носили кандалы в Мертвом доме и не отправляли своих дочерей на панель — и все же они были способны сочувствовать несчастьям людей, изображенных писателем. «Писать очень трудно» — говорили когда-то друг другу Серапионовы братья; читать, особенно таких писателей как Горенштейн или Достоевский, тоже нелегко. Как честно признается ДБ: «Аксёнова читать и перечитывать приятно, а Горенштейна — нет». Что ж, и это его право. Еще и времени, как всегда, не хватает — а Горенштейна нужно читать медленно.

В результате портрет Фридриха Горенштейна, нарисованный методом бурного потока, выглядит так: человек, неприятный даже физически, с комплексом неудовлетворенного тщеславия; писатель без рода без племени в русской литературе и в самой России; отрицатель гуманизма; любитель описывать омерзительную плоть мира; брезгливый человеконенавистник; но зато писатель, по изобразительной силе не имеющий себе равных в поколении. Этот портрет нельзя даже назвать карикатурой — скорее он напоминает описание той самой шутовской маски, виденной однажды в литературных гостях.

Разумеется, любой литературовед или литературный критик имеет полное право воссоздать образ писателя так, как он его видит. Горенштейн в статьях, скажем, Вячеслава Иванова не похож на Горенштейна в работах Льва Аннинского или Корин Амашер, и невозможно сказать, какой из них «более правильный» — каждый автор приводит убедительные доводы в пользу своей точки зрения. Но в том-то и дело, что у метода бурного потока таких доводов нет, а те, которые есть, недостоверны в силу слишком уж поверхностного и поспешного знакомства с предметом. Этого недостаточно даже для того, чтобы судить о писателях теперешних — не будем называть имен — не говоря уже о Горенштейне.

Пятьдесят лет тому назад, как раз в год рождения Дмитрия Быкова, на шестнадцатой странице «Литературной газеты» начал печататься «роман века» — слегка завуалированная насмешка над изделиями литературы соцреализма. Назывался он «Бурный поток» и пользовался огромной популярностью среди творческой интеллигенции. Тот «Бурный поток» был пародией; нынешний поток как метод литературоведческого исследования, похоже, воспринимается всерьез. В случае Фридриха Горенштейна он явно не сработал; впрочем, окончательный финал, быть может, еще впереди. Всегда остается надежда, что Дмитрий Быков, в самом деле блестящий литератор и замечательный златоуст, вернется к этой теме уже без спешки и верхоглядства — когда (и если) повзрослеет. В конце концов, пятьдесят лет в наши дни не возраст: мне бы эти годы…

Сент-Луис, Миссури

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Леонид Комиссаренко

Я люблю название Шубертиады, побуждающее вспоминать прекрасные венские встречи друзей-музыкантов два века назад, во время которых под пальцами гениального романтика возникло немало его бессмертных опусов.

Созвучие сердец

Михаил Бялик

Множество фестивалей рождается в наше время, но далеко не все они выживают. Фестиваль со стажем четверть века — уже старожил. Если он на протяжении такого срока стабильно функционирует — значит, возник в нужное время, в нужном месте, с хорошо придуманной и продуманной концепцией. Время основания фестиваля Шубертиады. Шнакенбург — начало 90-х, пора долгожданного, трудного, благословенного воссоединения немецкого народа в рамках единого государства. Событие это оказалось частью процесса радикальных политических преобразований в мире. Большинство стран Европы объединилось в союз, чтобы рядовые представители их могли в безвизовом режиме, свободно, дружески общаться. Схожей, по существу, была и остается цель фестиваля: из разных концов планеты съезжаются друзья-артисты, чтобы вместе вольно музицировать. А люди, которые собираются их слушать, в свою очередь, становятся их друзьями. Место проведения праздника искусств — германская «глубинка», рядовой городок Шнакенбург, окруженный живописными лесами, лугами, озерами, хранящий, однако же, нерядовую историческую память о недавнем прошлом. Именно здесь, вдоль излучины Эльбы, проходила злосчастная граница между ГДР и ФРГ. Сегодня о ней напоминают лишь экспонаты музея, которые буквально вопиют: «Никогда больше!». Фестиваль провозглашает то же самое: для музыки и дружбы границ не существует!

Я люблю название Шубертиады, побуждающее вспоминать прекрасные венские встречи друзей-музыкантов два века назад, во время которых под пальцами гениального романтика возникло немало его бессмертных опусов. Мне не раз выпадала радость быть гостем и участником шнакенбургских Шубертиад. С волнением вспоминаю творческие вечера выдающегося композитора современности Гии Канчели, знаменитого кларнетиста Юлия Милкиса, которые мне довелось модерировать. Среди тех, кто приезжает — немало моих давних приятелей. Что же касается Аркадия Ценципера, который является душой и художественным руководителем фестиваля, то с ним мы дружим не 25 лет, а примерно вдвое дольше — с тех пор, когда он, еще мальчиком, учился в Школе для особо одаренных детей при Ленинградской консерватории, в одном классе с моей дочерью.

Вид Шнакенбурга

Вид Шнакенбурга

Аркадий Ценципер

Аркадий Ценципер

Поскольку все, как известно, вытекает из детства, стоит вкратце рассказать об этой школе — тем более, что ядро участников Шубертиад по-прежнему составляют ее выпускники. Она, как и аналогичные школы в Москве и еще нескольких городах, была открыта в середине 30-х годов прошлого столетия. Это произошло после того, как молодые советские музыканты оказались победителями нескольких престижнейших международных конкурсов. Правивший страной тиран сообразил, что успехи в области искусств станут для Запада ширмой, скрывающей его преступления, что звуками музыки будут заглушены стоны жертв. Для вновь учрежденных школ искали талантливых ребят по всей огромной стране, обучать их были призваны самые лучшие педагоги, включая маститых консерваторских профессоров. И хоть намерения у Сталина были, прежде всего, политические, дело музыкального обучения поставлено-то было всерьез!

Великий Иегуди Менухин рассказывал мне, что, когда он, сразу по окончании 2-й мировой войны, вопреки протестам коллег, приехал с концертами в страны, только что находившиеся в смертельном противоборстве — Германию и Советский Союз, вид не только поверженного Берлина, но и измученной, еще не залечившей военных ран Москвы произвел на него тяжелое впечатление. И лишь одно место показалось ему уголком рая: консерваторская школа-десятилетка. Объединенные необычайной любовью к музыке дети, их родители и учителя словно бы составляли одну большую семью. Когда впоследствии ему представилась возможность открыть собственные учебные заведения, образцом для него служили эти музыкальные десятилетки, прежде всего, московская и ленинградская.

Аркадий Ценципер весьма наглядно олицетворяет достоинства воспитавшей его школы. Его талант огранен высоким мастерством. Обладая художественной индивидуальностью, он не боится вступать в творческий контакт с коллегами, имеющими собственную, часто непохожую индивидуальность. В напряженном драматургическом противостоянии контрастных начал рождается высокая гармония, и это то, что по-особому притягивает аудиторию, что составляет главную ценность возникающих ансамблей. Музицирование для Арика (как его ласково называют друзья) — не способ отгородиться от жизни, но, напротив, средство коммуникации. И не удивительно, что, появившись в Германии, он без труда нашел тут единомышленников и поклонников. В их числе оказались граф Андреас и другие представители глубоко почитаемого в стране семейства фон Бернсторф. Объединив усилия, заручившись поддержкой многочисленных любителей музыки, они основали замечательный фестиваль, который, подобно живому существу, набирает сил, эволюционирует, совершенствуется.

На сцене

На сцене

Но дело этим не ограничилось. Граф Андреас с друзьями предложили молодому профессору Ценциперу персональную помощь, включая материальные инвестиции. «Не нужно, — ответил Аркадий. — Если есть возможность, помогите моей alma mater“ (напомню, что Петербургская, тогда Ленинградская, консерватория со школой-десятилеткой, как и Россия в целом, переживали тяжелые времена). И германские меломаны, организовавшие фестиваль, вняв призыву артиста, стали собирать средства для поддержания всемирно знаменитого очага культуры. Образованный с этой целью фонд который получил имя Гартов (по названию соседнего со Шнакенбургом города, где находится родовой замок фон Бернсторфов), объединил несколько сот семей. Все эти годы практическую деятельность фонда, офис которого находится в Гамбурге, успешно направляет графиня Беттина фон Бернсторф. Снабжая студентов, а также учеников Консерваторской школы музыкальными инструментами и нотами, устраивая для них мастер-классы, конкурсы, гастрольные поездки, заботясь о будущей карьере выпускников, материально помогая профессорам-пенсионерам, фонд Гартов осуществляет все это без рекламы, без какой бы то ни было выгоды, независимо от политической, как и финансовой погоды в мире — побуждаемый лишь высокими целями поддержания культуры и дружеских отношений между государствами и народами. Долгие десятилетия я был преподавателем Петербургской консерватории и могу свидетельствовать, что эта благородная деятельность фонда была для нее не просто полезной, но гораздо больше — спасительной.

Группа участников Шубертиад

Группа участников Шубертиад

Шнакенбургские шубертиады, таким образом, оказались слагаемым важного общественно-культурного движения, где эстетические и этические идеалы сплетаются. Это обеспечило отнюдь не самому крупному из современных фестивалей — в историческом ракурсе — самобытность и значимость. Желаю его устроителям, участникам и слушателям еще многие-многие годы встречаться, музицировать, дружить, испытывая от этого великую радость!

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Элла

Здесь нет никаких особых научных изысканий. Просто информация к размышлению и стимул к поиску.

Стимул к поиску

Когда оживают древние названия…

Ася Крамер

Решив почитать на досуге о Иберии Испанской и Иберии Грузинской, я нашла много довольно интересного материала и решила им поделиться. Это все взято из интернетовских источников, поэтому уважаемым оппонентам не надо сразу бросаться в GOOGLE и читать Википедию. Она мною прочитана, и заодно и немалое количество других источников. Да, эпоха!.. Благословенно наше поколение, живущее в век Интернета! Никогда в прошедших веках людям не открывались — вот так, за здорово живёшь! — тайны истории! Никогда не могли они получить ответ на любой вопрос, стоит только его правильно задать. Воистину — ищите и обрящете! И только лишённые вышеназванного благословения забаррикадировались в своих былых знаниях, закрыты к новому и живут так, как будто нам не дарована такая милость и такое богатство. Они сидят и ждут, когда к ним придут и официально скажут: отныне белое называется чёрным! И тогда они со спокойной душой начнут нести узаконенную правду дальше, в массы. Но это лирическое отступление.

В 10 главе первой книги Торы, книге Бырэйшит (книга Бытия) говорится о Ное, трёх его сыновьях Симе, Хаме и Иафете, и о 16 внуках Ноя. Нам оставлено достаточно доказательств того, что эти внуки Ноя действительно жили, что их библейские имена являются их настоящими именами, и что после Вавилонского рассеяния (о нем в главе 11 этой же книги) их потомки распространились по земле и дали начало разным народам древнего мира.

Семь сыновей было у Иафета, четверо — у Хама, пятеро — у Сима. Упомянем только о двух Ноевых внуках.

«Один из сынов Иафета — Тубал, а его потомки называются Табали, поселился на территории, которую назвали Иберией. Иберия находилась там, где сегодня находится Грузия, столица которой и до сегодняшнего дня носит имя Тубала — Тбилиси».

В сочинении Флавия, откуда взята эта цитата, упоминаются иберы в связи ещё с одним историческим событием. «Весть дошла до Тиграна, — пишет он, что Лукулл, преследуя Митридата, не смог его захватить, поскольку тот убежал в страну иберов». В одной короткой фразе вся бурная история римских времён! В ней участвуют армянский царь Тигран, царь Понта Митридат, наследник персидско-македонских родов, и римский военачальник Лукулл. Но для нас тут важно упоминание грузинской Иберии.

Арфаксад был прародителем Халдеев. Его потомок, Евер, передал свое имя еврейскому народу через линию Евер-Фалек-Рагав-Серух-Нахор-Фарра-Аврам (Бырэйшит 11:16-26). От имени Евер и наше название — евреи, Ибри, Хибру, Иврит. И …Иберия

Но давайте поподробнее. «…С древнейших времён грузины себя называют картвелами, а страну свою Сакартвело. Слово «картвели» происходит от «Карду» — название страны, являющейся первой родиной грузинских племён. В истории эта страна известна под названием Халдей. Наш предок Авраам тоже родом из Ура Халдейского. В истории Кавказа часто под халдеями понимаются халибы, про которых совершенно точно известно две вещи: что они были пришлыми и что они изобрели выплавку железа. Даже само слово «железо», как и аналогичное слово в десятках других языков произошло от их названия — Chalўbes, Χάλυβες.

Из грузинских племён, обитавших в Халдее, Месопотамии и Малой Азии, в ассирийских клинообразных надписях раньше всех упоминаются месхи и колхи.

«… До сих пор не установлено, кто мы и откуда, поскольку на земле у нас нет родственных народов. Мы не знаем, куда нас несёт наша судьба… Правда говорят, что мы жили на берегах Евфрата и Тигра, но и там нас не любили, не давали жить соседи, они ненавидели нас. Мы не знали, куда нам податься. Вот так мы проводили наши дни в одиночестве — словно спустились с неба. Наш язык отличается от языка других народов, отличается наше мировоззрение, наш характер, у нас есть свои особенности и традиции. Правда, мы были изгнаны из наших земель нашими соседями, они ничего не оставили нам, а аланы (предки осетин) нас пожалели и приютили, дали нам земли и приласкали, обучили нас своему военному делу, передали свою культуру, свои обычаи, защитили нас от внешних врагов». Из научного труда доктора исторических наук, профессора Геронти Кикодзе, газета «Сакартвело», 1917 год.

Грузины, как повествуют исторические хроники, являются пришлыми на Кавказ племенами. Скорее всего, это были и потомки иафета Тувала, и потомки Эвера, т.е семитские племена, чего грузины и сами не отрицают. Поскольку история, представленная Ветхим Заветом очень сжатая, получается, что они появились чуть ли не одновременно. Но некоторые учёные предполагают, что мы имеем дело с довольно растянутым историческим процессом. «Земля была разделена при Фалеке», говорится в Торе (Бырэйшит 10:25). Фалек, сын Эвера, родился в 2247 г. до н.э., (по библейской версии) а Вавилонский плен, и позже — рассеяние произошли в 6 веке до н.э. До этого было Ассирийское пленение в 8 веке до н.э. Именно в ходе Ассирийского пленения пропали (рассеялись) 10 колен Израилевых, о которых больше ничего не известно, кроме того, что они пропали (рассеялись).

Сейчас последует много исторических имён и исторических фактов. Они будут поданы отрывочно, только для подтверждения общей картины.

— Одни из исследователей грузинской истории говорят, что самым первоначальным названием картвелов было «инвери» (инбери) — так называли их греки.

— Известно, что ассирийские и вавилонские цари переселили в Закавказье значительные колонии евреев из Палестины. Мусульмане всегда назвали и называют реку евреев Иордан-Гур (Гу-ра Кура), а иберов, т.е. переселённых евреев — гурджи а страну их Гурджистан. (223. c. 168-169). Отсюда и Грузия.

— Для исследователей истории грузинского народа ситуация осложняется ещё тем обстоятельством, что Кавказ, оказывается, не является первоначальной родиной Грузии и поэтому здесь, в Грузии, не надо искать источников их культуры, пишет известный грузинский историк И. Джавахишвили

— … Как видим, грузины проникли в Закавказье и поселились здесь в древнейшее время. Только та территория, которая известна ныне как наша территория, постепенно закреплялась в результате постепенного продвижения на север. Трудно судить о времени проникновения грузин на Кавказ. Независимо от этого нет смысла искать на Кавказе древние следы грузин. Раньше грузин здесь жила «раса длинноголовых» которые на этой территории прошла обе эпохи камня и бронзы. (М.Церетели)

— Грузинский язык (картули эна) — язык относится к иберо-картвельской группе — Сино-Кавказской языковой семье.

— Картвельские языки включают также древний литературный язык Грузии — Еврейско-грузинский, называемый в Грузии киврули, а в Израиле грузинит йехудит или ‏‎ георгит йехудит. Большинство лингвистов считают его диалектом грузинского, с большим количеством слов из иврита.

— В грузинской исторической традиции основным является мнение, что первые евреи прибыли в Грузию после завоевания Иерусалима Навуходоносором в 586 году до н. э.

— Все мы помним, как в начале 50-х годов прошлого столетия Сталин страшно озаботился вопросами языкознания. А все потому что стараниями Н. Марра ( востоковеда, кавказоведа, лингвиста, этнографа и археолога) и М. Артамонова (профессора, доктора исторических наук, археолога,) были получены доказательства о родстве древне-еврейского и картвельского языков. Этого было достаточно, чтобы цветущие карьеры прославленных корифеев наук были разрушены, оба учёных стали подвергаться немыслимым гонениям, а земли Хазарского Каганата, которые однозначно много чего важного могли рассказать, были спешно залиты водами Цимлянского водохранилища.

На этом заканчивается первая часть.

Вторая

Две Иберии

Исследование исторических взаимосвязей Грузии и Испании имеет многовековую историю, корни этого вопроса уходят в глубокую древность. Более двадцати столетий существует гипотеза о родственной связи западных и восточных иберийцев. Ее происхождение связано с тождеством наименований обеих стран, историческим фактом существования двух Иберий.

Древние греческие и римские писатели и учёные называли жителей Грузии восточными, или азиатскими иберами, а испанцев — западными, или европейскими. Многие учёные считали, что термины «Иберия» и «иберы» в значении Грузии и грузин, а также Испании и испанцев происходят от одного общего корня и служат доказательством родства обоих народов. Другие говорили, что для каждого из указанных терминов характерно самостоятельное развитие, случайно приведшее в результате словообразования к тождеству их созвучия и транскрипции.

Эта разноголосица началась ещё в очень далёкие времена. (Опять много имен и дат).

Как отмечал греческий писатель Аппиан, есть три точки зрения.

Представители первой придерживались теории происхождения испанцев, т.е. иберов европейских, от грузин.

Этого мнения придерживался, к примеру, римский писатель Присциан (V-VI вв. н.э.), который в сочинении «Грамматическое руководство» отмечал: «Собственно «hibеrеs» называется племя, выселившееся от иберов, которые живут за Арменией». Т.е. он высказывал мысль о кавказском происхождении западных иберов.

Ректор Афонской академии Евгений Булгарский, собрав сведения из древних источников, говорил о родстве грузин и испанцев: «Их (испанцев) царь и князья — родом из грузин»… Булгарский выдвигает свои такие предположения: грузины переселились в Испанию, а затем, «после того как опять размножились испанцы, часть из них отправилась обратно на «историческую родину», в Грузию». В результате этого движения «племена грузин и испанцев называются одинаково.

Второе направление составляют сторонники теории происхождения грузин, т.е. иберов азиатских, от испанцев, т.е. иберов европейских.

Среди этих писателей не наблюдается единообразия в мнениях — как это могло произойти. Так Страбон (I в. до н.э. — I в. н.э.) в своей «Географии», европейские иберы могли перейти в Азию вследствие землетрясения на западе. По крайней мере, он пишет: «западные иберы переселились в местности, лежащие выше Понта и Колхиды, отделяемые от Армении рекою Аракс».

По очень распространённому мнению других авторов, древние испанцы переселились на восток в результате их покорения царём Навуходоносором (VI в. до н.э.), который, взяв испанцев в плен, увёл их и поселил на берегу Чёрного моря. На это впервые указывал греческий писатель, историк и географ Мегасфен (IV-III вв. до н.э.).

Однако, согласно историческим данным, Навуходоносор никогда не бывал на западе. Наука объясняет легенду, засвидетельствованную в древних источниках, тем, что сведения Мегасфена базировались на фактическом материале, касающемся других военных походов Навуходоносора.

Географ Дионисий Периагет (I-II вв. н.э.), говоря в своём стихотворном «Землеописании» о перешейке «между Каспским и Евксинским» морями, указывает, что «на нем живёт восточный народ иберы, которые некогда пришли с Пиренеев на восток»…

Разброс мнений существует и хроникально. Один византийский историк XI в. уверяет, что

«Величайший из всех государей Константин выделил из них, из западных иберов, немалую часть и переселил на восток, и отсюда название Иберия получила та страна, которая их приняла… Упоминаются они только с того времени, как поселил их здесь Константин».

Однако, это неверно. Как отмечает академик Ш.В. Дзидзигури, Иберия и иберийцы упоминались в сочинениях до времени Константина.

Баскско-Кавказская гипотеза

Исследование существовавших в науке предположений древних и средневековых авторов о родстве испанцев и грузин подводит к одной из интереснейших проблем современной исторической лингвистической науки — к баскско-кавказской гипотезе, непосредственно связанной с вопросом этногенеза басков и иберов.

Происхождение басков до сих пор является полемическим вопросом. Этот многочисленный народ на протяжении многих веков сумел сохранить свою национальную самобытность, обычаи и язык. Баски — единственное племя Пиренейского полуострова, избежавшее романизации и ассимиляции. Баскский язык отличается своей лингвистической феноменальностью, являясь единственным древнейшим языком неиндоевропейского происхождения в Западной Европе. По структуре языка, реалиям быта, этнографической типологии племя басков совершенно своеобразно и носит отпечаток характерных черт архаической цивилизации.

Одной из наиболее распространённых теорий является баскско-кавказская гипотеза, связывающая древних иберийцев Испании с иберийцами Кавказа. Эта теория разделялась целым рядом античных авторов, подтверждалась историческими свидетельствами и фольклорными источниками. В одной из распространённых в Басконии легенд говорится о переселении басков с востока. Сами баски называют себя «пришельцами с востока».

Интересные соображения по этому поводу содержатся в сочинении Иоанна Мариана «Всеобщая история Испании»: «Иберцы, кои прежде обитали на берегах Черного моря в Кавказских горах, пришед в великом числе в Испанию, рассеялись, построили в оной Иберу повыше Тортозы и дали наименование той реке, которая подле течет (река Ебро), а после и всей провинции».

Баскский писатель Наварро в романе «Амала» указывает на аналогию названий гор, рек и населённых пунктов на Пиренейском полуострове и Кавказе.

Наследники Аскеназа и Фогарма

Эти заметки были бы неполными без Армении. По хроникально-библейским сведениями армяне произошли от правнуков Ноя иафетитов по имени Аскеназ, и Фогарма. Так говорят исторические хроники. Но имеется ещё один исторический индикатор — язык.

Армения дважды находилась под влиянием семитских языков: аккадского (периферия ранней ассирийской державы) и арамейского (от новоассирийского царства и аж до парфянской эпохи, а может, и позже). Армянский имеет массу заимствований, особенно, из арамейского. Между прочим, армянский алфавит тоже происходит от арамейского, как, по некоторым сведениям, и само название «Армения». Иврит тоже немало набрал из этих же двух языков.

«Иврит и армянский принадлежат к разным языковым семьям: иврит — к семитской семье, армянский — язык индоевропейской семьи, обычно выделяемый в отдельную подгруппу. Тем не менее, при каждодневном употреблении, замечаешь ряд слов, имеющих общие корни», — пишет одна корреспондентка, родом из Армении, а теперь гражданка Израиля. (Вообще, кажется, что наши любознательные, настырные и склонные к аналитическому учению люди и породили нынешний всплеск компаративного ивритознания. У многих из них образовалось безукоризненное знание двух, а то и трёх языков — редко у кого из маститых учёных такое было. Неудивительно, что пошли интересные наблюдения!) Вот что она пишет:

В иврите “воскресенье” — “йом ришон” (“день первый”)
Понедельник — йом шени — день второй
Вторник — йом шлиши — день третий
Среда — йом рэвии — день четвертый. И т.д.

Таким же образом ведётся счет дням недели и на армянском. Воскресенье на армянском — кираки. Это греческое слово; по-гречески “Куриак” означает “Господень день”. Однако, до принятия Арменией христианства в начале 4.в., этот день назывался “миашабат”, т.е., первый день после шабата (ми — один, арм.). Остальные же дни и сегодня соответствуют старому счету, принятому в иудаизме:

Понедельник — еркушабти — второй день (после шабата)

Вторник — ерекшабти — третий день

Среда — чорекшабти — четвертый день

Четверг — хингшабти — пятый день

Пятница — урбат. Оказывается, это слово заимствовано из древнеассирийского (арамейского) языка, где слово “aruwatha” означало “приготовление”, а это, в свою очередь, было древнееврейским словом, имеющим значение «приготовление к шаббату».

Целый ряд слов, совпадающих почти полностью, относятся к садоводству.

“Бустан” на иврите — “фруктовый сад”, на армянском же “бостан” означает “огород”.

Базилика — рейхан (иврит) — рэхан (арм.)

Морковь — гезер (иврит) — газар (арм.)

Мята — нана (иврит) — нана (арм.)

Укроп — шамир (иврит) — самит (арм.)

Роза — веред (иврит) — вард (арм.). На арабском также «варда». В древнегреческом тoже корень р-д: «rhodon». Можно сравнить с названием декоративного растения рододендрон — «розовое дерево».

Олива — зайт (иврит) — зейтун (арм.).

Яблоко — тапуах (иврит) — хндзор (арм.). Ничего общего. Но, оказывается, на древнем арамейском языке (арамеи — группа западносемитских племен, кочевавших примерно на территории современной Сирии. Язык их был весьма близок ивриту), да, так значит, на арамейском «яблоко» — «hazzura». А это может свидетельствовать о семитском происхождении армянского (хндзор), сирийского (hazzura) и хурритского (hinzuri) слов для обозначения яблока.

Лилия — шошан, шошана (иврит) — шушан (арм.). Слово «шошан» можно найти уже в Песне Песней Соломона.

Варенье — риба (иврит) — мураба (арм.). В обоих словах ударение падает на последний слог.

Сокол — баз (иврит) — базэ (арм.)

Слон — пиль (иврит) — пих (арм.)

Обезьяна — коф (иврит) — капик (арм.). Последняя в еврейском слове буква «ф» обозначается буквой «пэ», которой можно обозначить и звук «п», и звук «ф» (для звука «ф» в иврите нет отдельной буквы).

Лосось — салмон (иврит) — сахмон (арм.)

Время — зман (иврит) — жаманак (арм.)

Интересно слово «ор». Оно означает «свет» на иврите и «день» на армянском. Уверена, что связь здесь непременно существует.

Пара — зуг (иврит) — зуйг (арм.)

Подарок — матана (иврит). На армянском есть слово почти с идентичным звучанием — «матани» (кольцо, перстень). Также оно звучало и на древнеармянском ; считается производным от слова «мат» — «палец». Есть ли какая-то связь между ивритским и армянском словами, сказать не могу.

Здоровый — бари (иврит). На армянском «бари» — «добрый». То же самое.

Постоянный, стабильный — кавуа (иврит) — каюн (арм.). Близкое по значению слово на иврите — «каям» — существующий.

Свинья — хазир (иврит) — хоз (арм.).

Киннор — это название древнееврейской лиры, или арфы. Оказывается, древнеармянская лира называлась почти также — «кнар». В отличие от иврита, в армянском это слово сохранило свое первоначальное значение, а скрипка по-армянски имеет совсем другое название — «джутак». Она (Илана Шалэхет) приводит ещё несколько десятков слов, которые мы упускаем из-за нехватки места.

В заключении моих коротких заметок — приписка. Здесь нет никаких особых научных изысканий. Просто информация к размышлению и стимул к поиску.

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Элла

Как и везде, в стихосложении существует «золотая середина» между писанием стихов и писанием стихами. … Оптимальный процесс напоминает прогулку с собакой. Фантазия, или подсознание, или рифма, тянет куда-то, как собака, а рацио, как хозяин, частично этому следует и при этом контролирует, и время от времени направляет.

Зачем нужна рифма?

Дмитрий Гаранин

В то время как для многих людей, во всяком случае, для большинства русских, стихи — это метрические рифмованные тексты, необходимость или важность метра и рифмы все время подвергается сомнению. Сдержанными критиками эти элементы рассматриваются как средства выразительности, которые могут в стихе присутствовать или нет. При самом радикальном подходе рифмы сравниваются с побрякушками на концах строк, и говорится, что рифмованные стихи годятся лишь как низкий жанр — частушки, стихи по поводу, и т. д. Верлибр, или свободный стих, победно шествует по Европе и Америке, проникая и в русскоязычную поэзию. Вместе с тем, интерес к поэзии в западном мире за последние десятилетия сильно снизился. Поэзия стала делом академическим. По моему впечатлению, большинство американцев, даже образованных, современный свободный стих не понимают. Как дополнительное чтение по этому вопросу рекомендую статью Бориса Кушнера «Доктора поэзии» [1].

В Европе стремление освободиться от оков рифмы имеет глубокие корни. Античная поэзия была нерифмованной, хоть и метрической. При этом поэзия еще не была отделена от музыки. Акцент на слоге достигался удвоенной длительностью гласной. Существовало множество разных стихотворных размеров, которые для современного русского уха звучат непривычно. Рифмованная поэзия возникла в средние века как народный жанр — куплеты, частушки. Это не считалось высокой поэзией. В средневековой Италии поэты делились на poeti и rimatori. В современной Германии выступают рифмачи-кабареттисты (например, потрясающий Bodo Wartke) — опять же отдельно от собственно поэзии.

В европейских языках есть факторы, работающие против метрической рифмованной поэзии: бедность рифм, жёсткий порядок слов в предложении. Последнее сильно ограничивает возможности стихосложения. Соблюдая предписанный порядок слов, трудно построить метрический текст. Необходимы инверсии. В классической английской поэзии инверсии допускались, но потом терпимость к ним истощилась. Бедность рифм можно компенсировать консонантными и ассонансными рифмами, в которых совпадают хотя бы по одной согласной или гласной. В английском такие рифмы называются sly rhymes. Правда, не все считают эти рифмы рифмами. Вот моё экспериментальное стихотворение, в котором используются рифмы такого рода, в основном консонантные рифмы. Они еле заметны, но всё же есть.

Обживать временной свой отрезок, потом закруглять
его правый зазубренный край, за которым нет света,
там где мозгу не преодолеть коматозную жуть,
в одномерном миру не найдя перед тем поворота.

А в зелёном начале по-мудрому не торопить
еле-еле ползущих улиток-часов вереницу,
заполняя каракулями черновую тетрадь,
постепенно течение линий осмыслить стараться.

В этом медленном росте к черте наивысшей тянуть,
словно уровень вод, поднимающихся на запруду,
с высоты разглядеть под ногами лежащую нить,
а потом ускоряться вдоль белой стены водопада.

New York, 5-6 апреля 2016

Во французском положение усложняется тем, что ударения всегда падают на концы слов, что создаёт определённую монотонность. Французский стих считается в общем силлабическим, хотя в нём есть ямбы, относящиеся к силлабо-тонической системе, например, популярный александрийский стих (шестистопный ямб с цезурой в середине строки). Есть и зачатки других силлабо-тонических размеров. Но обычно эти размеры не выдерживаются, имеется масса отклонений. Это делает чтение французских стихов непростым делом в плане ритма. Многие годы я читал стихи моих любимых поэтов — Верлена, Рэмбо, Бодлера — про себя в духе силлабо-тоники. В какой-то момент мне пришла в голову мысль послушать, как эти стихи читают французы. То, что я услышал на одном из сайтов, меня просто шокировало. Чтецы не соблюдали никакого метра, читали стихи как прозу, при этом демонстрируя буйный темперамент, вкладывая в произведения эмоции, которых там, возможно, и нет. Может быть, эти чтецы были сторонниками верлибра — недаром же само это название, verse libre, пошло из Франции! В общем, после этого моя любовь к французской поэзии несколько ослабла.

Сейчас я уже не могу найти тот сайт, но в качестве примера приведу замечательное, красочное стихотворение Артюра Рэмбо Voyelles (Гласные):

A noir, E blanc, I rouge, U vert, O bleu : voyelles,
Je dirai quelque jour vos naissances latentes :
A, noir corset velu des mouches éclatantes
Qui bombinent autour des puanteurs cruelles,

Golfes d’ombre ; E, candeurs des vapeurs et des tentes,
Lances des glaciers fiers, rois blancs, frissons d’ombelles;
I, pourpres, sang craché, rire des lèvres belles
Dans la colère ou les ivresses pénitentes;

U, cycles, vibrement divins des mers virides,
Paix des pâtis semés d’animaux, paix des rides
Que l’alchimie imprime aux grands fronts studieux;

O, suprême Clairon plein des strideurs étranges,
Silences traversés des Mondes et des Anges:
— O l’Oméga, rayon violet de Ses Yeux!

5 octobre 1883

или, в ямбическом переводе Николая Гумилёва,

А — черно, бело — Е, У — зелено, О — сине,
И — красно… Я хочу открыть рождение гласных.
А — траурный корсет под стаей мух ужасных,
Роящихся вокруг как в падали иль в тине,

Мир мрака; Е — покой тумана над пустыней,
Дрожание цветов, взлет ледников опасных.
И — пурпур, сгустком кровь, улыбка губ прекрасных
В их ярости иль в их безумье пред святыней.

У — дивные круги морей зеленоватых,
Луг, пестрый от зверья, покой морщин, измятых
Алхимией на лбах задумчивых людей.

О — звона медного глухое окончанье,
Кометой, ангелом пронзенное молчанье,
Омега, луч Ее сиреневых очей.

При сонетной строфике и точной рифмовке это стихотворение (в оригинале) содержит элементы двухдольного размера, ямба, и трёхдольного размера, анапеста, при многочисленных отступлениях. В частности, вторая строка — чистый анапест, хотя девятая и предпоследняя строки — чистый ямб. Улавливая это, русское ухо стремится подогнать всё стихотворение под ямб или анапест, смещая ударения. Однако во французском это недопустимо, и чтецы строго следуют грамматическому ударению, как в этом примере. В результате, по крайней мере для русского уха, стихотворение звучит несколько неопределённо, как смесь стихотворной и свободной прозаической речи. Может быть, как раз эта трудность втиснуть фразу в прокрустово ложе строгого метра и побудила французских поэтов обратиться к свободному стиху, verse libre? В английской и немецкой поэзии ситуация несколько легче, но в старых силлабо-тонических стихах время от времени встречаются ритмические сбои, к которым русское ухо нетерпимо.

Русский язык представляет гораздо большие возможности для стихосложения из-за гибкого порядка слов и богатства окончаний, позволяющего избегать рифмовки однотипных слов (глаголов, существительных в том же падеже и т.д.). Кроме того, в русском нет традиции нерифмованного стиха — русская поэзия была вдохновлена европейскими образцами рифмованной поэзии — главным образом, немецкой. Поэтому рифмованный стих по-прежнему доминирует в русской поэзии, несмотря на его вытеснение верлибром в Европе и Америке.

При том, что причины большей живучести рифмы и метра в русской поэзии ясны, можно всё же спросить, в чём преимущества силлабо-тонического стиха перед свободным стихом. Очевидный ответ — более красивое звучание, большая музыкальность стиха, организованного во времени и подкреплённого созвучиями на концах строк. Однако, разнообразие стихотворных размеров не может соперничать с музыкой, и многие стихотворения звучат акустически одинаково. Это в первую очередь касается прямолинейной силлабо-тоники без акцентных отклонений в виде пиррихиев и спондеев, без аллитераций и прочих акустических эффектов, встречающихся в стихах великих поэтов и придающих звучанию стиха разнообразие. Следует признать, что сами по себе размер и рифма в плане музыкальности погоды не делают — их вклад становится важен в комплексе с другими элементами. При доминирующей роли силлабо-тоники в русской поэзии, не следует также забывать о других видах ритмического стиха, таких как паузный трёхдольник (обычно неудачно называемый дольником) и тонический, или акцентный, стих.

Второе важное преимущество метрического рифмованного стиха — его запоминаемость. Этот аспект подробно обсуждался Михаилом Гронасом [2]. Что особенно актуально для России, знание стихов наизусть многим помогало выжить в тюрьме или в лагере. Но и в более общем плане, если стихи врезаются в память, это должно говорить об их высоком качестве, даже независимо от того, красивы они или нет и что выражают. Гронас приводит пример того, как Жуковский часто читал свои стихи молодому Пушкину, и если Пушкин сходу не запоминал некоторые части, Жуковский решал, что они недостаточно хороши и старался их улучшить.

Конечно, запоминаемость стихов достигается не только рифмой. Два других важных фактора — метр и логика развития мысли. Моя жена — пианистка, которая в её советском прошлом ездила от Москонцерта с литературно-музыкальными программами. В числе прочего, чтецами-артистами часто исполнялась «маленькая трагедия» Пушкина «Моцарт и Сальери». Восхищаясь этим произведением и зная его наизусть, Елена искренне считала, что это рифмованные стихи, и велико же было её удивление, когда я раскрыл ей глаза на то, что это белый ямб. Действительно, здесь глубина и связность пушкинской мысли заставляют забыть об отсутствии рифмы.

Запоминаемость стиха достигается также максимальной сжатостью формы, сверхуплотнением стихотворного текста. Об этом хорошо писал ещё Некрасов:

ФОРМА

Форме дай щедрую дань
Временем: важен в поэме
Стиль, отвечающий теме.
Стих, как монету, чекань
Строго, отчетливо, честно,
Правилу следуй упорно:
Чтобы словам было тесно,
Мыслям — просторно.

(конец 1877)

Эту же тему затронул и я в следующем стихотворении:

Слова в стихах как сельди в бочке
Где мало места для воды
Поэты выжимают строчки
Плотнят фантазии плоды

Встают в их творческом усилье
На глади белого листа
Слоистых смыслов многокрылье
Рядов словесных теснота

New York, 20 апреля 2016

Здесь необычное слово плотнить — уплотнённый вариант слова уплотнять. Ради плотности опущены знаки препинания. Рядов словесных теснота относится к теории тесноты словесных рядов Тынянова. Конечно, лаконизм возможен и в верлибре, и в прозе, но там сама форма этому не помогает.

Третье и наиболее глубокое преимущество организованного стиха, в отличие от стиха свободного, это его функция творческого двигателя, языкового инструмента. В языке есть устоявшиеся лексические связи, одно слово обычно встречается рядом с другим. Необходимость удовлетворять требованиям метра и рифмы затрудняет написание текста, ограничивает количество возможных вариантов и заставляет искать нетривиальные решения, если, конечно, не следовать стихотворным клише типа лёгких глагольных рифм. Введение новых лексических отношений — процесс обоюдоострый. Новации автора могут оказаться неудачными и свидетельствовать о его стихотворной беспомощности. Но при наличии фантазии и хорошего вкуса можно сочинить яркий и оригинальный (и поэтому хорошо запоминающийся!) текст. (Замечу по ходу, что Эрнст Неизвестный в своём выступлении на youtube рассматривает хороший вкус как консервативный, анти-творческий, элемент, и заявляет о том, что сам не обладает хорошим вкусом. Думаю, однако, что в сочетании с фантазией хороший вкус не вреден.) Разумеется, расширение лексического поля не встретит понимания всех без исключения читателей. Например, меня критиковали за сочетание «сгнили горы», указывая на то, что сгнить может мясо, а горы, согласно русскому языку, выветриваются.

Более того, затруднённость написания метрических рифмованных стихов приводит к снижению фактора рационального в этом процессе. В прозе или в свободном стихе автор, как правило, может выразить то, что хочет сказать. Здесь же зачастую ведущей силой служат рифма и размер, а не рацио. Во многих случаях автор пишет стихотворение и не знает, о чём оно. Рифма выступает как инструмент поиска нового смысла, а не как средство выражения смысла заранее известного. Вот моё стихотворение на эту тему:

Поэзия — искусство связывания слов,
а не инструмент выражения чувств.
Может быть, даже и смысл негуст
и невелик идейный улов
в этом стихе, где пространство поёт
на свои собственные голоса
и раскрывается, плодонося,
заманивая в свой грот.

Может быть, форма и есть сосуд,
но не для заполнения барахлом.
Здесь в другие миры пролом.
Новое не туда — оттуда несут.

New York, 30 октября 2013

Ещё Гёте указывал на то, что, сочиняя стихотворение, пишешь не то, что собирался писать. На инструментальную роль рифмы указывает и тот факт, что хорошие рифмы затрагивают корневые гласные, устанавливая связь смыслов, зачастую неожиданную. В противоположность этому, рифма на окончаниях, не затрагивающая корня, в плане смысла холостой выстрел. Процесс написания стихотворения может быть довольно хаотичным, как описано в следующем моём стихотворении:

СДЕЛАЙ САМ

Рифмуются мягкие знаки,
шипящие, шелестящие..
Созвучий глухие изнанки,
сочетания писчие,

сноровистым слововоротом
на скорую руку прокручиваются,
чтоб мысли спорной мотором
двигать строчки везучие.

New York, 15 февраля 2016

Читателю предоставляется судить самому, есть в этом стихотворении рифмы или нет.

Следует также обсудить вопрос о качестве рифмы. В прошлом в русской поэзии использовалось много простых рифм, спаривающих слова одной группы — глагол с глаголом, два существительных в одном и том же падеже, и т.д. Эти рифмы были многократно использованы в разных стихах и порядком надоели, навязли в ушах. На ограниченность рифм жаловался ещё Пушкин: «Читатель ждёт уж рифмы розы — | На, вот возьми ее скорей!». Особенно много использовалось глагольных рифм, которые в свои лучшие времена составляли добрую половину всех использовавшихся рифм. Со временем в русской поэзии ассортимент рифм расширился, и возникло отторжение простых рифм, которые стали считаться низкосортными. Стало хорошим тоном рифмовать различные части речи, благо русский язык это хорошо позволяет. Много новых интересных рифм ввел Маяковский, а за ним поэты-шестидесятники — Евтушенко, Вознесенский, Ахмадуллина. В то же время, у Мандельштама много простых рифм, и очарование его стихов достигается другими средствами. Простые популярные рифмы все точные — в них совпадают ударные гласные и последующие согласные. Многие поэты и читатели настаивают на точности рифм. Например, пушкинская неточная рифма в строках «Я понять тебя хочу | Смысла я в тебе ищу» кое-кому режет слух. С другой стороны, расширение ассортимента рифм требует включения неточных рифм, вплоть до еле заметных консонантных рифм, упоминавшихся выше. Тот, кто отказывается от неточных рифм, фактически замыкает себя на глагольные и прочие простые рифмы, которые обычно не привносят никакого нового смысла и, действительно, служат лишь «погремушками» на концах строк. С точки зрения логики, раз существуют стих с точными рифмами и безрифменный белый стих как крайние случаи, то можно допустить существование стихов с различными видами неточных рифм как переходные между этими двумя крайностями, заполняющими непрерывный рифменный спектр. Новые рифмы, как правило, неточные, и обычно именно они служат инструментом поиска нового смысла. Конечно, в связи с распространением поэзии на новые сферы реальности появляются и новые точные рифмы, несущие смысл, так что точные рифмы не следует преждевременно сбрасывать со счёта.

С точки зрения музыкальности, я воспринимаю точные рифмы как унисоны или октавы — бедные созвучия. Неточные рифмы можно поставить в соответствие более интересным интервалам — квинтам, квартам или терциям, в зависимости от их отклонения от точности. Поэтому мне нравится пушкинская рифма «хочу — ищу». В музыке ухо уже давно примирилось с диссонансами. Не пора ли поэзии последовать этому примеру? Гладкопись — сомнительное достоинство.

Использование или неиспользование метра и рифмы как инструментов поиска смысла создают водораздел между тем, что называется «писать стихи» и тем, что называется «писать стихами». Второй процесс состоит в зарифмовывании готовых мыслей или эмоций, использования языка как орудия поэта. Первый включает в себя элемент непредсказуемости, когда можно сказать, что поэт становится, по Бродскому, «орудием языка», или что стих ведёт рифма, или что строки поэту нашёптывает некий голос. Разумеется, сторонники деления поэзии на «стихи» и «стихами» рассматривают первое как высшее и второе как низшее. Когда недавно я перечитывал Евтушенко, мне бросилось в глаза, что он явно пишет стихами, разрабатывая свои весьма правильные и временами мудрые общечеловеческие идеи времён хрущёвской оттепели и последующего застоя. Особой красоты в стихах Евтушенко я не нахожу, несмотря на то, что встречаются хорошие, оригинальные рифмы. Может быть, не хватает аллитераций? В противоположность Евтушенко, Бродский явно выступает орудием языка и пишет стихи. Конструкции Бродского вызывают восхищение, его стиль оригинален и как будто упал с неба (хотя и оказался лёгок для воспроизведения многочисленными эпигонами). Но смысл его стихов не всегда значителен, многое имеет характер интеллектуальных шуток, за которыми мало что стоит («если каблук оставляет след, значит зима»). Кроме того, имеется огромное количество длиннот, особенно в бесконечных циклах стихов. Язык ведёт поэта, и поэт не может остановиться, поставить точку.

Писание стихами и писание стихов в чистом виде имеет свои недостатки. Переложение стихами готовых мыслей или/и сюжетов по заранее составленному плану часто даёт предсказуемый, «деревянный» текст. Сторонники писания стихов склонны отвергать любую нарративность и утверждают, что если содержание стихотворения может быть пересказано, то это не стихи. Поэзия, якобы, находится где-то между строк и пропадает в пересказе. В пользу этой точки зрения говорит то, что в хороших стихах, кроме прямого смысла, существует целый спектр побочных смыслов, аллюзий, придающих многомерность. Но если в стихотворении нет ясной мысли, то это стихотворение обычно плохо запоминается, и у него мало шансов закрепиться в умах, особенно при огромном количестве новых стихов, публикуемых каждую секунду. К тому же, куда в этом подходе девать выдающиеся нарративные произведения, такие как поэмы Пушкина и Лермонтова? Полностью иррациональный способ написания стихов, при котором как бы некий голос диктует поэту строки, когда фиксируется поток сознания, например, предложенное сюрреалистом Андре Бретоном «автоматическое письмо», уже напоминает генерацию искусственным интеллектом эффектных строк с метафорами и всем прочим арсеналом поэтических средств, в которых, однако, отсутствует общий ход мысли. Кстати, в Древней Греции считалось, что поэты не сами пишут стихи — боги вдохновляют муз, а музы передают божью искру поэтам. Это заставило Платона негативно отозваться о поэтах и поэзии [3].

Мне представляется, что при написании стихов следует всячески избегать головного, рационального. Принцип, к которому я пришёл состоит в том, что каждое последующее слово должно быть неожиданным, не следующим логически из предыдущего. В качестве примера приведу раннюю и позднюю редакции фрагмента стихотворения Пастернака «Сестра моя жизнь».

Исходный вариант 1917 года:

Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе,
Оно грандиозней святого писанья
И черных от пыли и бурь канапе.

Вариант, отредактированный Пастернаком в годы «неслыханной простоты»:

Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в пути,
Оно грандиозней святого писанья
Хотя его сызнова всё перечти.

Возможно, зрелому Пастернаку строка «И черных от пыли и бурь канапе» показалась бессмыслицей, хотя и всё стихотворение выдержано в спорном, неклассическом стиле, и в каком-то смысле вполне гармонично. Я бы сказал, что эта строка, выскочившая из подсознания, отменная, потому что, по-видимому, речь идёт о разграбленном помещичьем доме, где гуляет ветер и канапе покрыты пылью и сажей, что вполне реалистично для 1917 года. В противоположность этому, отредактированная строка «Хотя его сызнова всё перечти», на мой взгляд, гораздо слабее, так как не вносит ничего нового и просто вычисляется из предыдущего. Это хороший пример того, как рационализация служит плохую службу.

Как и везде, в стихосложении существует «золотая середина» между писанием стихов и писанием стихами. По словам поэта Александра Самарцева в комментарии на Фейсбуке, оптимальный процесс напоминает прогулку с собакой. Фантазия, или подсознание, или рифма, тянет куда-то, как собака, а рацио, как хозяин, частично этому следует и при этом контролирует, и время от времени направляет. С нейрофизиологической точки зрения, вместо собаки и хозяина можно говорить соответственно о правом и левом полушариях мозга. На этом обсуждение вопроса о том, зачем нужна рифма, можно прекратить. Уже довольно сказано, и, не впадая в многословие, хозяину пора сказать собаке: «Сидеть!».

Благодарность объявляется Елене Кушнеровой, которая героически вела машину из Испании в Германию сквозь проливной дождь, пробки грузовых машин и частично мрак в течение двух дней, пока я всё это печатал. Спасибо также Елене Кушнеровой за чтение и критическое обсуждение статьи, а также Марине Гаранин за важный вклад по вопросам античности.

___

[1] Борис Кушнер, «Доктора поэзии», Заметки по еврейской истории, №48, 27 ноября 2004

[2] Михаил Гронас, «Наизусть: о мнемоническом бытовании стиха», НЛО №114, 2012

[3] Платон, «Государство», книга 10.

20-21 июля 2017

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Элла

Судите сами: шадхен и его деятельность в еврейской среде всегда воспринимались как необходимый атрибут еврейского бытия. Можете мне поверить, что, если вы сегодня ходите по земле как евреи, то благодарите безымянного для вас шадхена, вложившего в свое время (и не такое уж далекое!) не мало труда и искусства в это дело.

Мы все разные, но мы все евреи

Лазарь Городницкий

Нежели так ехать…

В шестидесятых годах снимал я комнату в доме одной еврейской семьи в небольшом городке на Волыни. Собственно еврейское было там едва заметно, разве что имена — ее звали Ривка, а его Лейбл. Лейбл занимался извозом, имея собственный инвентарь в виде лошади и телеги, а Ривка хозяйничала по дому: в сарае держала корову и козу, а во дворе, огражденном глухим забором, бегали куры и важно вышагивали гуси.

Лейбл с утра запрягал свою лошадь и исчезал вместе с телегой, нередко до темноты, а она вставала с зарей и ее звонкий, растянутый на украинский манер голос заполнял двор и дом до самых сумерек: то она ругалась со своей коровой, ставя ей в пример козу; то призывным криком собирала кур и гусей, рассыпая им зерно; то с кем-то отсутствующим разговаривала вслух; то громко напевала, перемежая украинские мелодии и слова еврейскими. Я как-то ее спросил, откуда она знает еврейские мелодии? Она задумалась, а потом просто ответила:

— От мамы, помню она пела, только слова уже почти забыла.

И я понял, что, как и имя, эти мелодии в нее вложили с детства, сама она с годами только теряла из наследства родителей.

Внутренний распорядок их жизни сложился задолго до меня и я был свидетелем этого редкого взаимопонимания двух людей с полуслова, а часто и без слов. В этом внутреннем распорядке, как священный ритуал, числилась воскресная поездка на рынок. По воскресным дням на огражденном поле километрах в пяти от города собирался большой базар, куда съежалась вся округа из города, близлежавших деревень и поселков и даже хуторов.

Дорога на этот базар представляла из себя последовательность препятствий, преодолев которую можно было перекрестится. Ямы и выбоины, грязь и бугры, булыжники, скрытые в лужах, заставляли лошадь идти медленно, а несчастная телега, словно в предсмертных судорогах, стонала, скрипела, немощно молчала. Ривка и я, пассажиры этого стонущего средства передвижения, двумя руками цепко держались за обочины телеги, порой с испугом упирались ногами в ее дно, а Ривка еще непрерывно причитала: «Будь проклята эта дорога! Нежели так ехать, лучше пешком ходить!»

На обратном пути причитания Ривки набирали особую остроту, как будто она в них вкладывала свою душу. У меня не раз возникало желание оставить телегу и идти пешком, но я боялся обидеть Ривку и терпеливо, глотая внутри ругательства, испытывал свою судьбу.

Все это каждое воскресенье повторялось с поразительной точностью, разве что в причитаниях Ривки со временем осталась только одна фраза: «Нежели так ехать, лучше пешком ходить».

Должен признаться задним числом, что иногда в причитаниях Ривки я автоматически, скорее чувством, чем разумом, ухватывал какое-то недовольство, жалобу, упрек, но вынужденный бороться за свою жизнь, не придавал им значения.

Как-то накануне воскресенья сломалась ось у телеги и Лейбл занялся ее ремонтом. К утру воскресного дня телега была еще без оси.

Я пошел к Ривке и предложил ей идти на базар пешком, не без злорадства заметив ей, что представился случай выполнить ее пожелание.

Она презрительно посмотрела на меня, фигура ее выпрямилась, приобрела какую-то стройность и даже величавость, и она, мелко перебирая шаг, как пава, пошла к дому. Я стоял пораженный, не понимая ее поведения; мне все больше казалось, что она говорит на незнакомом мне языке.

Я двинулся в путь один и в этот день чуть не вывихнул себе ногу.

При случае спросил у Лейбла почему это Ривка не согласилась пешком идти на базар?

Он хитровато улыбнулся и говорит:

— Это она только для тебя причитает. Мешаешь ты ей на телеге: баба, а ноги выпрямить или задрать не может, вдруг в неположенное место посмотришь. А к такой дороге она привыкла и в никакую пешком не пойдет. Так что ты мимо ушей ее крик пропускай. Баба — она и есть баба.

В очередное воскресенье Ривка, увидев меня у запряженной телеги, опять запричитала, охая и ахая: «Нежели так ехать, лучше пешком ходить!»

Я дал ей понять, что она меня убедила.

Шадхен

Вы знаете самую древнюю професию на земле?.. Я так и думал: вы ошибаетесь… Самая древняя професия — это сводничество, а потом уже та, о которой вы подумали. Еще неизвестно нашли бы друг друга Адам и Ева, если бы не прямое участие их создателя. Одним словом, как говорит забытая еврейская пословица: «Сначала туча, а потом уже гром».

Евреи, должен вам сказать, народ чрезвычайно восприимчивый к новшествам, а при их любви к масштабности можно смело утверждать, что каждый еврей в душе шадхен. Поэтому в еврейской среде шадхена со свечой не ищут.

Но это я так, к слову, чтобы было понятно о чем я хочу поговорить.

Так вот… Как-то мои близкие знакомые надоумили меня заняться сводничеством.

— У тебя все данные для этого, ты не женат, а значит еще веришь в медовый месяц, сотни пожилых людей, твоих свертников, страдают от одиночества и нуждаются в помощи, наконец, будешь на людях, а не строить из себя робинзона.

Здесь, наверное, уместно будет сказать, что эти мои знакомые уже не раз пытались меня женить, но я сумел устоять: как не говори, а двадцатилетнмй опыт холостой жизни не песчинка в кармане.

А вот против их предложения устоять не сумел.

Судите сами: шадхен и его деятельность в еврейской среде всегда воспринимались как необходимый атрибут еврейского бытия. Можете мне поверить, что, если вы сегодня ходите по земле как евреи, то благодарите безымянного для вас шадхена, вложившего в свое время (и не такое уж далекое!) не мало труда и искусства в это дело. И, если взять ноту чуть повыше, то без ложного пафоса можно сказать, что шадхены — это еврейские пчелы, много веков скреплявшие и охранявшие еврейский дом.

Мог ли я устоять перед таким собственным умозаключением?

Я пошел в еврейскую общину. Прихожу к председателю и, спотыкаясь на словах, как на булыжниках, объясняю цель моего прихода. Знаете что я вам скажу: если бы я знал, что мои слова принесут ему столько радости, я бы пришел раньше. Он меня ощупывал, жал, приветливо улыбался, отходил и осматривал меня со стороны, как будто видел во мне долгожанного мессию.

Быстрота, с которой я получил в свое распоряжение отдельную комнату, телефон, право давать объявления, насторожила меня. Разве в наше время доброе дело может двигаться без терниев?

Я обжился в комнате, дал объявления в газеты, завел регистрационный журнал и стал ждать.

Первый душевный синяк не заставил себя долго ждать. Любой шадхен в прошлом был природным артистом: он умел терпеливо выдерживать длительную паузу, когда это требовала роль. Я же был простым человеком без артистических комплексов и ждать не умел. Через месяц нервы мои окончательно сдали и в связи с отсутствием клиентуры я решил внести в регистрационный журнал первым себя. По наивности томимого ожиданием человека я надеялся этим поступком взорвать устоявшийся ход вещей. И представляете себе… Взорвал!

Легкое и подчеркнуто нерешительное постукивание в дверь комнаты раздалось так неожиданно, что вначале я даже не сообразил место его происхождения и стал осматриваться по сторонам. Эти приевшиеся и надоевшие за месяц стены безразлично смотрели на меня, как на предмет, намазоливший им глаза. Повторный стук вернул меня к действительности. Я открыл дверь. На пороге стояла невысокого роста женщина с серебристой короткой прической, резко выделявшейся на смутном лице.

— Я по объявлению, — скромно проговорила она.

Жестом я пригласил ее в комнату и предложил стул. Знаете, я столько готовился к этой первой беседе, столько раз мысленно ее повторял, что в нужный момент онемел, открыть рот было выше моих возможностей.

— Судя по вашей реакции, я наверное первая ваша клиентка? — улыбка приоткрыла ее зубы, а в глазах заиграл игривый огонек.

— Нет, вы вторая, — выдавил я из себя правду. — Первый — это я, — голос прозвучал как смертельный приговор.

С чего начинается?.. Помните этот извечный вопрос? У нас началось с этого.

Через год мы решили отметить это событие застольем. Пригласили близких знакомых. После нескольких трафаретных тостов встает один из тех, которые раньше пытались меня женить.

— Я должен рассказать вам маленькую историю…— По лицам его соседей за столом поплыл смешок. — Помнишь старик, мы предлагали тебе помощь в поиске спутницы. Ты, как рогатый козел, брыкался. Тогда посоветовавшись, мы решили втянуть тебя в дело, близкое к нашим замыслам. Там, надеялись мы, ты сам выберешь себе спутницу. И мы рады, что это случилось. Ну, как вам это нравится? Я же говорил, что в каждом еврее живет шадхен. И слава Богу, что здесь плохого!

Роза имя ее

Согласитесь, жизненные впечатления бывают разными: мрачными и радостными, возбуждающими и подавляющими, рождающими восхищение и вызывающими неприязнь. Но, если вы стали свидетелем события, в котором органично сплелись все положительные эмоции, и событие это — суть поведение людей, то фраза Максима Горького о человеке с большой буквы для вас получает осязаемое звучание.

* * *

Майская весна нетерпелива. Ночь, еще не успевшая набрать цвет, уже гонима промозглым рассветом, но и его бесформенное тело смертельно пронизывают первые задиристые лучи солнца. А проявившаяся из сумрака синева неба, еще не испытавшая грубого нашествия светила, зримо конкурирует с поверхностью воды, демонстрируя свое превосходство. И в кронах деревьев едва проснувшиеся жители уже ведут друг с другом оглушительную перекличку, да такую, что даже торопящисй путник застывает в неподвижности, зачарованный этой звуковой схваткой. В общем, как сказал поэт: «Идет весна, поет весна, — Умы дыханьем кружит».

В один из таких райских дней, когда оптимизм, хорошее настроение и надежда отбрасывают прочь все заботы и неприятности, я отправился в магазин за цветами: мне предстояло вечером идти в гости, где должно было праздноваться рождение хозяйки дома. Пестрота и богатство ассортимента цветов оказались столь впечатляющими, что я заколебался: смогу ли на чем-нибудь остановиться. Сработал традиционный рефлекс — я выбрал красные розы. Продавщица сделала мне комплимент, добавив, что это последние.

И в это время в маленькое помещение магазина вошла симпатичная девушка в том возрасте, когда фигура и лицо уже оформлены. Поздоровавшись с продавщицей, она попросила собрать ей букет из пяти красных роз, обрамив их зеленью. И добавила:

— У моей мамы сегодня день рождения. У нее юбилей, ей полвека. Красные розы — это любимые ее цветы.

Продавщица, набросив на лицо маску сожалени, развела руками, извиняюще проговорив:

— К сожалению, у нас красные розы уже кончились.

Вытянув руку в мою сторону, она как бы поставила точку:

— Вот этот мужчина забрал последние.

Ее слова прозвучали как обвинение, а непомерно большие глаза уставились на меня как на преступника.

Я глянул на девушку: она безвучно плакала.

Должен признаться: я не отношу себя к людям чувствительным, убежденный, что в этом мире подъемы и спуски, если и не равнозначны, то одинаково часты. Но здесь растаял и протянул девушке купленные розы. Ее лицо в секунду пробежало весь диапазон чувственных выражений от крайнего удивления до душевной благодарности. Вряд ли люди отдают себе отчет во влиянии благородных поступков: как правило один такой поступок влечет за собой череду подобных. Короче, я попросил у девушки разрешения поздравить ее мать от своего имени. Девушка неожиданно для меня обрадовалась, закивала благодарно головой и захлопала в ладоши.

Я тут же купил букет левкоев.

В трамвае я спросил у девушки как звать ее маму. Она, не раздумывая, ответила:

— Мою маму зовут Роза. Розалия, — поспешно уточнила она.

На одной из трамвайных остановок мы вышли и двинулись вдоль оживленной улицы. Солнце уже набрало высоту, город уже вошел в свой рабочий ритм, было тепло и шумно. Улица гудела: шум транспорта в паузах заполнялся шумом людей, то торопящихся, то безаботно стоящих и разговаривающих, то с видимым усилием нажимающих на педали велосипедов. Я ощущал какой-то душевный подъем, все казалось светлым, почти прозрачным.

Откуда и почему в человеке появляется страх без видимых причин, откуда берется это ощущение тревоги в прекрасный солнечный день в ожидании торжественного события?

Мы прошли один пролет улицы и я понял куда ведет меня девушка, метрах в пятидесяти был вход на еврейское кладбище.

У могильного надгробия положили цветы. На маленькой стелле были выбиты слова:

Розалия Шнайдер
(годы жизни)
От благодарной дочери

Наверное в таких, необычных условиях себя особенно проявляет мистика. Мы вдвоем стояли несколько склонившись у надгробия в этой необъятной кладбищенской тишине и вдруг я явственно почувствовал, что мать и дочь безмолвно разговаривают.

И я сбежал, мне показалось кощунственным стать невольным свидетелем интимного разговора незнакомых мне людей.

Сбежал… Но разве от себя сбежишь? Помните у Расула Гамзатова:

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю эту полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Скажи Расул, скажи… А почему хорошие люди, умирая, не превращаются в белых журавлей? Ведь журавлям свойствено возвращаться!

Скажи, Расул, скажи…

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

Для меня начался прессинг по всему полю. Включились и наблюдатели, докладывающие о любом моём сомнительном телодвижении. Были у нас и такие виртуозы, умевшие, приближая губы к заднице начальства, создать иллюзию не поцелуя, а укуса. Вот они-то и старались. Узнавал я о доносах…

Начальные обороты

Заметки конструктора-серийщика
Редакция вторая, дополненная

Леонид Комиссаренко

Продолжение. Начало

Аттестация

Главный герой этой главы не я, но имя его названо не будет. Бывшие (а других сейчас не существует) точмашевцы узнают его мгновенно, остальным же оно ничего не говорит. Почему я так решил? Ответ однозначный. Своим непрепятствием моему выезду он, сам того не ведая, продлил почти на пятнадцать лет жизнь моей жене. Почему поступил он так? Тут однозначного ответа у меня нет. Быть может, сыграла роль обнародованная в центральной прессе история с запретом на выезд носителя секретной информации, в которую он попал, будучи заместителем министра, и просто не хотелось наступать второй раз на те же грабли? Это моё предположение, не более того.

А начинались наши отношения вполне нормально. Он пришёл на завод году в 67-ом, когда я был начальником цеха. Очень быстро из старшего мастера по инструменту стал зампотехом цеха (не моего, но тоже снарядного). Завода, естественно, ещё не знал и не раз обращался ко мне с вопросами, на которые и получал если не исчерпывающие, то в пределах моих знаний ответы. Потом стал секретарём парткома. Как позднее выяснилось, к должности этой, исполняя её прилежно, относился с некоторым, никогда, впрочем, внешне не проявлявшимся, презрением. В 1979 году из парткомовского кресла пересел в директорское. И всё у нас с ним шло как по маслу. Более того, в течение нескольких лет в случае отсутствия главного инженера и при наличии кучи его заместителей исполнение обязанностей возлагалось на меня.

В 1984 году я получил от директора задание оформить представление на Госпремию по трубной заготовке (см. «Трубы»). Оба мы были в ней. На уровне Госкомитета премия не прошла: с одной стороны достаточно справедливо — работа была интересная, но результаты её расширить на весь спектр снарядов не представлялось возможным. С другой — не было в авторском коллективе ни одного громкого имени. Согласись тогда войти министр В.В. Бахирев — и всё могло обернуться по-другому. И не такие фокусы проходили (см. «Как я не стал большим учёным»). По-моему этот прокол, который считался моим, и стал поворотным пунктом в наших отношениях. Поворот явно обозначился, но скорость движения в новом направлении была невысокой. До 1986 года. Где-то в конце лета начальник отделения НИМИ Ю.В. Лещинский конфеденциально сообщил мне о готовящемся представлении на Госпремию работы по созданию 152 мм самоходной артустановки третьего поколения «Мста». Готовит материалы разработчик орудия, Волгоградсий завод «Баррикады», в авторском также представители Н. Тагильского «Уралвагонзавода» — за систему в целом, и НИМИ — за снаряд «Наместник».

— Мы решили одно место отдать твоему Точмашу, вернее, лично тебе, за долю в отработке конструкции, постановку в серию, стрельбовые испытания, за технологичность снаряда в немалой степени, да и несколько авторских у тебя по этому изделию. (Ему ли не знать — мы с ним там вместе). Соответствующую бумагу получите через пару дней. Советую не упустить шанс.

— Юрий Михайлович, но ты ведь понимаешь, что первым претендентом будет мой шеф? А у меня с ним и так отношения с каждым днём всё хуже.

— Здесь у твоего шефа шансов никаких. Он — администратор. Во-первых, их число строго регламентировано и, во-вторых, все директорские места уже забиты.

Приехал домой, следом пришла шифровка. Получаю её от шефа с резолюцией: «Доложите». Во дела: один раз шеф пролетел как бы по моей вине, теперь то же самое.

Без утайки передаю ему весь разговор с Лещинским. От себя со всем откровением добавляю, что становиться лауреатом раньше его мне резону нет, и, кроме того, он ведь в цейтноте: заканчивается пятилетка, за которую он в следующем году наверняка получит орден Ленина, после которого пару лет лауреатство не светит. Так что нужно ему включать свои связи на самом иысоком уровне. Иначе не прохонже — я уже прощупал и в министерстве. Моё предложение: я готовлю НТС в варианте двух кандидатур — его и моей. Но так как, кроме меня, никто порядка представления не знает, то членам НТС говорим о выделении двух мест, а бюллетени тайного голосования готовим по каждой кандидатуре раздельно, что позволит и все остальные документы обобщить в виде двух совершенно независимых друг от друга папок. Отсылаем обе в Волгоград с соответствующим разъяснением. Ждём, пока он свою кандидатуру прозвонит. В нужный момент даём команду. Всё так и сделали.

Время пошло. Волгоградцы ведут себя вначале спокойно, но дней за десять до последнего срока подачи присылают шифровку: «Кого ставить?» Ситуация, как в карикатуре из старого польского журнала: парень кадрит девицу посреда пшеничного поля, пишет круги уборочный комбайн, уже остаётся совсем небольшой стровок. И всего два слова: «Марыся, решайся!» Вот примерно с ними и с готовой ответной шифровкой, но без фамилии, я к шефу и пришёл. Он только сказал: «Пиши свою». Я вписал, он подписал. Потом я съездил на «Баррикады», расписался, где положено. Работа в Комитете прошла.

А жизнь моя пошла… несколько по-другому. Надо же было так совпасть, что к этому времени шеф, как говорится, заматерел. Власть, как известно, развращает. А абсолютная власть развращает абсолютно. На большом же предприятии «красный директор», как их позже стали называть, обладал властью действительно безграничной. Если работяги, да и рядовые инженеры, могли ещё куда-то пожаловаться, даже подать в суд, то любые работники с должностью, включающей слово «начальник», этого права были лишены законодательно. А если учесть, что директором решался и самый главный бытовой вопрос — квартирный, то тут бедному крестьянину податься было воистину некуда: стоишь, к примеру, в очереди на расширение жилья уже лет 10, уйдёшь — становись на новом месте в такую же очередь с хвоста. Вот вам и удержание на коротком поводке. Я, например, добился квартиры для семьи дочери, только обратившись лично к министру. В таких условиях, человек, имеющий предрасположенность к диктаторским замашкам, может буквально сорваться с тормозов. Что со временем и произошло. Михаил Бакунин писал: «Нет ничего более опасного для личной нравственности человека, чем привычка повелевать». В результате выработался стиль правления, который в самой короткой форме выразил наш начальник инструментального отдела Лёша Алистратов: «Путиловский Сталин» (Путиловка — название заводского посёлка по наименованию завода, построенного в 1916 году как филиал Путиловского питерского). Точнее не скажешь, хотя нужно бы указать масштаб. С учётом нескольких факторов он, скорее всего, лежит где-то в районе 1:10000. Случайно или нет, но такие типы почти всегда выступают в категории «Молодец против овец». Самое главное для любого диктатора — держать подданных в состоянии перманентного страха, для чего необходимо периодически устраивать показательную порку. Всего пара примеров. Начать придётся издалека.

В.А. Осташкин

В.А. Осташкин

На заводе издавна существовал отдел главного конструктора (ОГК), в сферу компетенции которого входила гражданская продукция а также сопровождение серийного производства транспортно-заряжающих машин к зенитным ракетным комлексам и нержавеющей арматуры наземных топливозаправочных систем стратегических ракет. Главным конструктором-начальником ОГК был мой хороший товарищ, ровесник и коллега Виктор Андреевич Осташкин. Серъёзных претензий к нему почти не возникало. И была ещё укоренившаяся постоянная практика направления работников отделов в цеха для работы в качестве станочников или подсобных рабочих, «на прорыв». Всё шло почти безропотно до тех пор, пока не задули ветры перестройки. А так как с юридической точки зрения приказы о направлении «на прорыв» существенно расходились с КЗОТом, то и пошли отказы. Вот и объединились несколько работников из ОГК и в цех пойти отказались. Что ими двигало, сказать трудно, хотя можно понять: таскать по 8 часов в день двухпудовые снаряды — удовольствие небольшое. Судя по составу отказников, примешивалось здесь и личное недовольство своим скромным служебным положением — все как один были они амбициозными серяками. Расценено это было как бунт на корабле, за который нужно (капитану) срочно кого-то расстрелять, желательно на площади. И экзекуция состоялась. За 5 минут до начала очередного декадного совещания Виктора пригласили в кабинет директора и огласили приказ об освобождении от должности главного конструктора и переводе начальником II отдела (мобмощности). Формулировку обоснования я точно не помню, но слова о потере управления отделом там были. На совещании Виктор уже не присутствовал, сидел новый начальник, приказ был зачитан. И всё это несмотря на многолетнюю безупречную репутацию, высокую квалификацию, безукоризненное отношение к делу.

К тому времени в общем объёме производства объединения боеприпасы занимали около 70 %, но наши с Осташкиным интересы нигде не пересекались. Лишь однажды пришлось сыграть нам с ним партию, закончившуюся вничью. Собрались по какому-то поводу в кабинете главного несколько начальников отделов, в том числе и мы с Виктором. Бросили на приставной стол свои папки, непринуждённо беседуем. Бумаги Осташкина были в прозрачных пластмассовых корочках, на верхнем документе мне совершенно случайно бросилась в глаза аббревиатура СКБ. Читаю уже внимательно: проект приказа о переводе КБ укупорки из ОГК в моё ведение. У меня было своё КБ. Занималось штатной тарой для снарядов и авиабомб и нестандартными ящиками для всяких разовых отправок. Я уже писал об укупорке, как об источнике вечной головной боли. Скорее всего, у него было не лучше. Хотя штатной тары его изделия и не имели, но номенклатура нестандартной была несравненно более широкой. Как раз этого мне и не хватает! Ещё одного военпреда плюс гражданка! Что я сделал? Правильно: кто-то Виктора отвлёк, я листок вытащил и сунул в карман. У себя в кабинете изучил подробнее. Приказ завизирован всеми службами, даже согласован главным, осталась подпись ген. директора. С визой главного мне просто повезло — Виктор не решился идти к нему второй раз, с остальными было бы проще. Приказ так и не вышел.

Ещё один случай, по жестокости своей далеко превосходящий мой и Виктора — казус Юрченко. Михаил Сергеевич Юрченко был заместителем главного инженера, ответственным за подготовку производства. Мне кажется — тяжелее этой работы на заводе не было. В условиях всеобъемлющей спихотехники на эту службу производственники могли свалить всё что угодно, так как она охватывала вопросы технологии, оснастки и оборудования. Ответить же Юрченко с командой мог только встречными претензиями к производственникам (цеховикам), которые редко принимались руководством всеръёз. Человек он был жёсткий, неулыбчивый. Его тяжёлую руку я впервые почувствовал на себе, будучи начальником техбюро, а когда стал зампотехом, то при освоении корпусов 115 и 125 мм снарядов без столкновений с ним обходился вообще редкий день. Зампотехи цехов были его главными опонентами, и, не имея возможности по-крупному конфликтовать со стоящими под покровительством директора начальниками, на этих замах он и отыгрывался. Скажем прямо — не без удовольствия, а иногда и с элементами совершенно неоправданной жестокости. Вот на этом пути он и пересёкся когда-то с нынешним ген. директором, когда тот был ещё замом в 11-ом цехе. Прошло с тех пор много времени, но, очевидно, нанесенные тогда обиды не давали покоя бедному сердцу генерального. Почти 10 лет уже и при нём нёс Михаил Сергеевич свою нелёгкую ношу. Но час расплаты настал всё равно. На одном из совещаний, зацепившись за какую-то ерунду, директор устроил ему сокрушительный разнос, аналога которому я не припомню. Разносами меня не удивишь: участвовал я в них во всех мыслимых качествах и уровнях. Но такого разнузданного потока личных оскорблений, унижений, издевательских выпадов под совершенно ничтожными предлогамии я ни до, ни после не слыхал. Привожу здесь этот случай только с целью покаяния: если я в своей жизни проявлял малодушие, то это был один из тех случаев. Не хватило духу на словестный протест — нужно было встать и уйти. Но ни я, ни кто другой из трёх десятков присутствовавших этого не сделали, хотя на наших глазах проиходило форменное убийство. Смертью это и закончилось — психика Юрченко этого не вынесла, ещё с неделю он, как сомнамбула, бродил по заводу, жаловался, когда я заводил его себе в кабинет, что с ним перестали здороваться, потом слёг и через месяц скончался.

С.З. Каневский

С.З. Каневский

Для меня начался прессинг по всему полю. Включились и наблюдатели, докладывающие о любом моём сомнительном телодвижении. Были у нас и такие виртуозы, умевшие, приближая губы к заднице начальства, создать иллюзию не поцелуя, а укуса. Вот они-то и старались. Узнавал я о доносах тоже «на площади», коей являлись широкие совещания. Докладывался в начальственной, естественно, интерпретации какой-либо имеющий ко мне отношение фактик и разбирался по косточкам.. Имя моё при этом не называлось, но сигнал лично мне подавался чёткий. Пару раз удалось тушить в зародыше пожар под моей задницей Каневскому, ставшему чуть ли не начальником отдела моей личной техники безопасности. Но разносы следовали регулярно и в большинстве не по делу, в основном за непредупреждение упущений других служб. Отметили это даже часто у нас бывавшие представители НИМИ. А тут я ещё в не очень тактичной, прямо скажу, форме отказался от предложения помалкивать со своими возражениями в обмен на должность зама главного. Это было не разгаданное мной тогда приглашение вступить в формирующуюся личную команду. Да и должность эта ни с коего бока интереса для меня не представляла. Мне нравилась моя. Самое интересное, что намерения снять меня с работы не было — я был нужен, иногда даже очень.

Тут ещё и новая техника привмешалась. Как раз в это время мы проводили интереснейшие работы по плазменной наплавке медных ведущих поясков и подготовительные мероприятия к нанесению на поверхность корпуса лазерной сетки, обеспечивающей заданное дробление. Наплавка МВП, как бесканавочный метод крепления, помимо прямого эффекта снижения расхода меди, существенно повышает прочность корпуса в критическом сечениии (под пояском) и даёт возможность за счёт некоторого увеличения диаметра каморы повысить такой важный показатель, как коэфициент наполнения (отношение массы ВВ к массе корпуса снаряда). А в совокупности с возможностью управления размерами и количеством осколков комплекс работ был многообещающим. Как-то в эти дни навестил нас нач. главка Съестнов, и совершенно случайно часов в 10 вечера шеф поимел удовольствие представить ему всю гоп-компанию ответственных за тематику главных специалистов прямо у установки наплавки. Удостоились похвалы начальства высокого и выслушали обязательство начальства своего и впредь неуклонно двигать вперёд новую технику.

На следующий день вся вечерняя бражка плюс ещё парочка спецов была вызвана в кабинет директора на совещание по лазерной технологии. Открывая совещание, шеф красочно описал все отрицательные воздействия, которые новая техника оказывает на выполнение плана и указал пальцем на меня, как главного постановщика таких помех. Затем перешёл к обсуждению предстоящего получения и монтажа лазерной установки. Тут вообще никаких красок не требовалось — никто понятия не имел, с чем её едят. В конце провёл поимённый опрос присутсвующих на предмет того, будем ли проводить ещё и эти работы. Из восьми участников семь, держа нос по ветру, сказали «нет», я сказал «да». К чему было ломать всю эту комедию с голосованием — я так и не понял: на проведение работ был приказ министра, а оборудование — в пути. Поработать пришлось изрядно. Полученные старомодные СО2-лазеры особой надёжностью не отличались, соляные фокусирующие линзы постоянно сгорали, программное обеспечение конфигурации осколочной сетки тоже желало много лучшего, так что прцесс изготовления заводской партии, ответственность за который была возложена, конечно же, на меня, принёс мне много-много радости. Тем более, что итог дня я докладывал каждый вечер директору лично и каждое утро Д.П. Медведеву по ВЧ. При срыве графика доклады Д.П. проходили очень оживлённо и познавательно: во-первых я узнавал что-либо новенькое о себе и, во-вторых, имел возможность совершенно бесплатно существенно обогатить за его счёт свою ненормативную лексику.

И вот наступило время очередной аттестации. Стандартная процедура, включающая вызов в отдел кадров для подписи о согласии с характеристикой. Прихожу, читаю. Такого бездельника и бездари-руководителя, который сейчас смотрел на меня из зеркала, я в реальной жизни ещё не встречал, как и такой характеристики! Они ведь бывают самые разные. Я привёз с собой две своих. Одну, подписанную ранее тем же директором, что и сейчас, и вторую — заместителем министра — представление по изобретательским делам. В обоих — почти Штирлиц, но без нордического характера. Есть и немецкая, выданная мне в Германии при выходе на пенсию. Тоже уже без нордического. Здесь, правда, приняты другие обороты. Связано это с тем, что отрицательные характеристики давать запрещено в законодательном порядке. Но кадровики и здесь тоже не лыком шиты — изобрели свой эзопов язык. Вместо «осторожно, ищет сексуальные контакты с коллегами» пишут: «всегда показывал способности проникаться интересами коллектива», а если «всеобъемлющие способности», то к тому же ещё и гомик; «желаем ему дальнейших успехов в другом коллективе» означает «слава богу, что мы от него избавились», а «надёжный добросовестный работник» означает ни что иное, как «когда нужен — всегда на месте, но никогда никому не нужен». Есть десятки брошюр-расшифровщиков. Можете мне поверить — немецкая моя характеристика при расшифровке оказывается не хуже двух вышеупомянутых советских.

Одна пикантная подробность: та уничижительная характеристика то ли по недосмотру, то ли по лени была изображена на странице изначального варианта путём добавления или забеливания частицы «не», что явственно просматривалось на просвет. Очевидно Лидия Васильевна (нач. ОК) не почуяла направление ветра и сунулась к шефу с обычной характеристикой, за что и была образцово (но не показательно) выдрана, да так, что в спешке не догадалась даже бумажку перепечатать. Характеристику я подписать отказался. Потом было мучительное (для её членов) заседание комиссии — кое-кому из них до сих пор стыдно вспоминать, как прятал тогда глаза. Итог — аттестован условно. Так и проработал до самого увольнения-отъезда.

Вообще говоря, закулиса аттестаций мне известна досконально: многие годы я сам воглавлял комиссию по аттестации инженерно-технических работников объединения. И накушался неформальных обращений достаточно. Протеже и антипротеже. Но покривил душой лишь один единственный раз. Пришёл ко мне Каневский с просьбой от одного из наших общих знакомых об аттестации сотрудницы его отдела, техника по образованию и должности, на звание инженера. Чтобы пресечь возможные мои вопросы, Милик сразу внёс ясность: эта баба, с горем пополам исполняя обязанности техника, вполне квалифицированно служит ещё и в качестве любовницы Н. Захотелось ей стать царевною морскою. Предъявила ультиматум: «Или я буду инженером, или ты за аморалку сам станешь простым инженером!» Пришлось идти «навстречу товарищам в борьбе».

А потом, конечно же, не как следствие этой любовной коллизии, было ГКЧП, после которого шеф вернулся с поста зам. министра снова гендиректором, бесцеремонно отодвинув действующего с помощью команды, от участия в которой я в своё время так опрометчиво (на свою голову т.е.) отказался, а потом была Беловежская пуща, после которой уже не вернулось ничего.Мне показалось, что он от меня отстал — всё-таки, как я подумал, оценил так пригодившееся ему теперь моё генштабовское решение по Наместнику. Вроде бы начали работу с чистого листа. Рассудили, что после развала Союза новым независимым государствам боеприпасы нужны. Производственных мощностей у них нет. И получил я команду связаться с тамошними министерствами обороны и предложить разместить у нас заказы. Задача, учитывая качество связи, не из лёгких, тем более, что в некоторых республиках не было не только телефонов МО, но и их самих. Но у меня были свои наработанные методы комбинации открытой и закрытой связи, похлеще чем у Владимира Высоцкого. Так что через неделю был у меня с десяток фамилий новоиспеченных генералов мамедовых, рахметовых, турсун-задэ, чикашвили и гаспарянов с номерами телефонов и результатами первых контактов. Но в какой-то день прямой городской телефон в моём кабинете замолк. Звоню начальнику АТС. Он сбивчиво оправдывается, что, мол, генеральный приказал ему срочно выделить городской номер, отключив любой. Вот он мой и отключил. Звоню генеральному. Тот спокойненько удивляется. Через полчаса телефон заработал. Проходит неделя. Опять то же самое. Опять звоню шефу. На этот раз получаю в ответ рекомендацию звонить из кабинета главного. Теперь ясно, откуда ноги растут. Благодарю. Кладу трубку и прекращаю поручением заниматься вообще. Хрен с вами, лампасы, вы и без моих снарядов друг друга перестреляете. А завод может стоять. Мне уже всё равно — я намылился валить.

Но самый последний выстрел всё-таки был произведен. Мне уже в спину. В 96 году мы были с женой в Израиле и навестили семью тогда уже покойного Каневского. Вот Агнесса, его жена, мне и поведала, что написана история завода, но ни мне, ни Милику там места не нашлось. Так как я сам этой печальной повести не читал, то и нигде на неё не ссылался, даже в главе «Хвосты» упомянул факт её наличия в сослагательном наклонении. Но теперь век интернета, и в нём можно найти «Завод и время», так называются очерки, написаные под руководством шефа в духе решений партии и правительства (и это в 95 году!). Всего на заводе было четыре Лауреата: двое работяг и мы с Толей Кононовым. Фамилии трёх указаны. А где четвёртый? А вот он я — на сайте приписка: «Страница со стенда заводского музея о лауреате Государственной премии СССР Л.Е. Комиссаренко (исключенная в 1995 году из окончательной редакции книги “Завод и время”)». Зачем, почему? Думаю, что название страницы и есть ответ.

Продолжение следует

Приложение

Страница со стенда заводского музея о лауреате Государственной премии СССР Л.Е. Комиссаренко (исключенная в 1995 году из окончательной редакции книги “Завод и время”):

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Выпускающий редактор

Алкивиад никогда не мог удержаться от драматического жеста. Здесь он даже и не пытался. Войдя в здание, он гордо показал его обитателям свой щит, на котором был изображен Эрос с молнией в руке. Этот щит помог Алкивиаду стать знаменитым — по мнению некоторых людей, знаменитым печально.

Гений

Гарри Тeртлдав
Перевод с английского Миротвора Шварца

“The Daimon” by Harry Turtledove
Продолжение. Начало
Harry Turtledove

Гарри Тeртлдав

Хотя красно-кровавое солнце еще не взошло над задымленной долиной Еврота, Алкивиад уже начал расталкивать спящих афинских трубачей.

— Вставайте, широкозадые ганимеды, — сказал он ласковым тоном. — Трубите подьем. Мы не хотим гостить слишком долго в прекрасной, очаровательной Спарте, не так ли?

Гоплиты застонали, поднимаясь на ноги. Отдельные стычки со спартанцами продолжались всю ночь. Но если войско задержится, сегодняшнее сражение уже не будет стычкой. Это будет буря, потоп, катастрофа. «Так что задерживаться мы не будем,» — подумал Алкивиад.

Некоторые из воинов заворчали.

— Мы еще здесь недостаточно поработали. Слишком много еще целых построек, — такова была самая типичная жалоба.

Алкивиад отвечал:

— Лев зевнул. Мы засунули руку ему в рот и дернули его как следует за язык. Хотите подождать, пока он сожмет челюсти?

Многие все равно хотели остаться. Они потеряли в Аттике дома. Они видели, как вырубают и жгут их оливковые рощи, стоявшие до этого столетиями. Им хотелось отмостить как можно больше. Но они подчинились Алкивиаду. Он был их полководцем. Он привел их сюда. Без него они бы здесь и вовсе не оказались. И теперь, когда он говорил им, что пора идти, они искренне ему верили.

Еды у воинов было не так уж много — принесенный с собой хлеб, краденые хлеб и каша, убитые овцы и свиньи. Уже одно это не дало бы им задержаться слишком долго. Впрочем, о таких вещах они не задумывались. В отличие от Алкивиада, который был обязан думать обо всем.

И они пошли прочь, назад мимо тех разрушений, которые оставили по пути в Спарту, назад к перевалу через Тайгет. Даже если б никто не указал им вслед пальцем, спартанцы смогли бы их выследить без труда. Но это не имело значения. Спартанцы могли гнаться за афинянами на пределе своих возможностей — и все равно бы их не догнали.

Как и по дороге в Спарту, Никий ехал рядом с Алкивиадом. Он напоминал Алкивиаду человека, который слишком долго разговаривал с Сократом (хотя на самом деле Никий не общался с ним ни разу), или же человека, пораженного молнией.

— Сын Клиния, — сказал Никий изумленным голосом, — я никогда не думал, что кто бы то ни было может сделать то, что сделал ты. Никогда.

— Человек, который верит в собственную неудачу, потерпит ее непременно, — ответил Алкивиад. — А человек, который верит в то, что способен на великие дела, также может потерпеть неудачу, но уж если он добьется успеха… О, если он добьется успеха! Кто не осмеливается, тот не побеждает. Говори обо мне что хочешь, но я осмеливаюсь.

Никий посмотрел на него, покачал головой — в знак удивления, а не возражения — и направил своего коня в сторону. Алкивиад откинул голову назад и засмеялся. Никий дернулся, как будто мимо его головы пролетел дротик.

На середине восточного склона, где по обеим бокам тропинки рос лес, афинянам преградила путь кучка спартанцев и периэков — кто в боевом снаряжении, кто просто в рубахах.

— Они хотят нас задержать, пока к ним не придет подмога, — сказал Алкивиад. — Впрочем, Фермопильское сражение закончилось уже давно. Да и тогда им эта тактика не помогла.

Он повел своих гоплитов на врага. Между тем пелтасты пробрались через деревья, после чего вышли на тропинку и ударили спартанцам в тыл. После этого сражение закончилось. Началась резня.

— Они проявили смелость, — сказал Никий, глядя на сваленные в кучу трупы, одетые в плащи. Плащи были выкрашены в красный цвет, чтобы кровь была незаметна.

— Они проявили глупость, — сказал Алкивиад. — Они не могли нас остановить. А раз не могли, так зачем было и пытаться? — Никий открыл рот один раз, другой… теперь он напоминал тунца, только что вытащенного из моря. Мысленно отмахнувшись от Никия, Алкивиад направил лошадь вперед нажатием коленей и дерганьем за поводья. Он снова повысил голос: — Вперед, ребята! Осталось чуть больше полупути до кораблей!

Поднявшись на высшую точку горного перевала, он посмотрел на запад, по направлению к заливу, где находился афинский флот. Конечно, он не мог увидеть корабли на расстоянии в сотню стадий, но посмотрел все равно. Если с ними что-то случится, он окажется в таком же глупом положении, как и те спартанцы, что пытались задержать афинскую фалангу.

На пути вниз к побережью он потерял несколько воинов. У двоих не выдержало сердце, и они упали замертво. Остальные, не в силах выдержать темп, повалились на обочине дороги, чтобы отдохнуть.

— Мы никого не ждем, — говорил Алкивиад, снова и снова. — Подождем одного — погубим всех. — Возможно, некоторые воины ему не поверили. Возможно, они так устали, что им было все равно. Потом им будет не все равно, но тогда уже будет поздно.

Где был Сократ? Алкивиад тревожно всматривался в маршировавшую афинскую колонну. Его дорогой друг годился большинству гоплитов в отцы. Смог ли он выдержать темп? И тут Алкивиад снова засмеялся. Он увидел Сократа, который не только выдерживал темп, но и громко спорил с более молодым воином справа от себя. Да, о его идеях можно сказать что угодно — Алкивиад и сам в них не вполне верил, немотря на многолетние беседы — но сам Сократ был полон сил и здоровья.

Спустившись наконец с западных склонов Тайгета, афиняне закричали, указывая пальцами:

Таласса! Таласса! (Море! Море!)

А также:

Неес! Неес! (Корабли! Корабли!)

Действительно, транспорты и защищавшие их триеры ждали здесь по-прежнему. Алкивиад позволил себе вздохнуть с облегчением.

И вот под копытами его лошади взлетел песок. Он добрался до пляжа, откуда повел афинян в поход прошлым утром.

— Мы свое дело сделали, — обратился он к ожидавшим морякам. — А что происходило тут?

— Спартанские триеры сунулись было сюда на нас посмотреть, — ответил один из них. — А как посмотрели, так сразу повернулись и смылись.

— Вот как? — Алкивиад надеялся именно на это. Моряк кивнул головой. Алкивиад сказал: — Что ж, о наилучший, теперь мы сделаем то же самое.

— А что потом? — спросил моряк.

— А что потом? — эхом отозвался Алкивиад. — Ну как же, потом мы отправимся назад в свой полис, и тогда уж выясним, кто же на самом деле является «афинским народом».

Моряк улыбнулся. Улыбнулся и Алкивиад.

* * *

Мало что мог увидеть Сократ, находясь в трюме транспорта. Таким образом, он находился там как можно меньше, предпочитая проводить время на узкой палубе.

— Ибо разве это не будет противоречить здравому смыслу и самой природе, — сказал он моряку, который на него ворчал, — если человек отправится в дальнее путешествие и ничего не увидит по дороге?

— Мне плевать, будет это противоречить здравому смыслу или не будет, — сказал моряк, и его слова заставили Сократа дернуться. — Если будешь путаться у нас под ногами, отправим тебя вниз на место.

— Я буду очень осторожен, — пообещал Сократ.

И он действительно был очень осторожен… какое-то время. Между тем флот, направлявшийся домой в Афины, вошел в воды Саронического залива. Слева лежал остров Эгина, старый соперник Афин, справа, ближе к Пирею — знаменитый Саламин. Солнце играло на поверхности волн. Морские птицы ныряли за рыбой, а затем отбирали добычу друг у друга, уподобляясь людям.

Сократ присел на палубе и спросил одного из гребцов:

— Как тебе тут работается, по сравнению с триерой?

— О, здесь грести труднее, — ответил гребец, снова с усилием налегая на весло. — У нас только один ряд гребцов, да и корабль потяжелей триеры будет. Тем не менее, кое в чем тут получше. Если ты таламит или зевгит на триере — то есть кто угодно, но не транит в верхнем ряду — то какой-нибудь широкозадый кабан всегда испускает зловоние тебе в лицо.

— Да, я слышал, как об этом повествует в своих комедиях Аристофан, — сказал Сократ.

— Здесь об этом волноваться не приходиться, клянусь Зевсом, — сказал гребец. Он сделал новое усилие, и его ягодицы снова заскользили по сиденью.

Командир, стоящий на носу корабля, вдруг показал на север, в направлении Пирея:

— Смотри! Нас идет встречать галера.

— Всего одна, впрочем, — сказал воин, находившийся рядом с ним. — Я уж думал, не пошлют ли они против нас целый флот.

— Если б послали, то сразу бы об этом пожалели, — сказал командир. — У нас тут лучшие корабли и лучшие команды. Они нам не ровня.

— Ну, попытаться-то они могли, — сказал его собеседник, — но ты прав, они бы тут же об этом пожалели. — Теперь уже он показал на подходящую триеру. — Это «Саламиния».

— Не видел ее с самой Сицилии, — кисло сказал командир. — Интересно, они уже слыхали обо всем, что мы сделали? Скоро узнаем.

Защищая транспорты, триеры шли от них впереди, но тот корабль, на котором находился Сократ, отставал от боевых кораблей лишь на пару плетр — это позволяло ему слышать перекрикивания между кораблями. Флагман Алкивиада находился в середине триерного ряда. Люди, приплывшие на «Саламинии», могли обнаружить командира экспедиционного войска без труда. Блестящие волосы Алкивиада сверкали на солнце, и на нем была пурпурная туника, прямо-таки излучавшая гордость и уверенность в себе. Церемониальная галера подошла к «Трасее».

— Приветствую! — обратился Алкивиад к команде приблизившейся «Саламинии».

— Алкивиад, сын Клиния? — ответил кто-то на галере.

— Это кто там не знает, кто я такой? Опять ты, Гераклид? — спросил Алкивиад. Сократ не расслышал слов, сказанных в ответ. Алкивиад же после этих слов засмеялся и сказал: — Отправляйтесь назад в гавань и скажите этим оставшимся дома глупцам, что боги вынесли свой приговор. Мы покорили Сиракузы, и там теперь у власти правительство, лояльное Афинам. А по дороге домой мы сожгли Спарту и надавали спартанцам по шее.

Если судить по поднявшему шуму на «Саламинии», эти новости до Афин пока что не дошли. Тем не менее оратор на церемониальной галере, будь то Гераклид или кто другой, продолжил:

— Алкивиад, сын Клиния, для афинского народа будет благом, — такова была древняя формула постановления, вынесенного Собранием, — если твои люди не войдут в город вооруженными, но сложат свое оружие, сходя с кораблей в Пирее. И также для афинского народа будет благом, если ты войдешь в город один еще до своих людей, дабы обьяснить афинскому народу, почему ты пренебрег его предыдущими повелениями.

Команды близлежащих кораблей, расслышавшие слова оратора, вспыхнули гневом.

— Слышите, ребята? — закричал Алкивиад громовым голосом. — Я выиграл для них войну, а они хотят напоить меня цикутой. Вы выигр для них войну, а они хотят забрать у вас копья и панцири. И мы им это позволим?

Не-е-ет! — раздался дружный рев всего флота — по крайней мере, на тех кораблях, до которых дошел голос Алкивиада. К реву присоединились и большинство гребцов с командирами на транспорте Сократа. И даже многие гоплиты в трюме.

— Слышите? — обратился Алкивиад к команде «Саламинии», когда волна негодования дошла до крайних кораблей. — Вот вам ответ. Можете сообщить его демагогам, которые лгут, именуя себя афинским народом. Но вы лучше поторопитесь, потому что мы сообщим его сами.

Будучи государственной триерой полиса, «Саламиния», естественно, обладала отменной командой. Ее гребцы с правой стороны налегли на весла, как обычно, в то время как гребцы с левой стороны принялись грести в противоположную сторону. Галера ловко развернулась. Следует также заметить, что ее корпус был сухим, ибо она проводила большую часть времени на земле. Таким образом, она была легче и быстрее, нежели корабли возглавляемого Алкивиадом флота, изрядно поплававшие на своем веку. «Саламиния» помчалась назад в Пирей.

За ней последовали триеры флота. За ними последовали транспорты, пусть и чуть медленней. Обнаженный моряк толкнул Сократа локтем в бок:

— Что думаешь, старик? Будем прорываться с боем?

— У меня есть мнения об очень многих вещах, — ответил Сократ. — Надеюсь, некоторые из них соответствуют истине. Однако в данном случае я не выскажу никакого мнения. Развитие событий даст ответ само по себе.

— И ты тоже не знаешь, да? — пожал плечами моряк. — Ну что ж, скоро узнаем, во что мы вляпались.

— По-моему, я именно это и сказал, — недовольно заметил Сократ. Но моряк его больше не слушал.

* * *

Ни одна из триер не вышла из Пирея, дабы противостоять флоту. Более того, афинская гавань казалось заброшенной — большинство моряков, грузчиков и прибрежных зевак куда-то подевались. На берегу, однако, находился глашатай, который залез на причал и закричал громовым голосом:

— Пусть знает каждый, кто пройдет через этот порт с оружием, что его сочтут предателем против афинского города и народа!

— Мы и есть афинский город и народ! — закричал в ответ Алкивиад, и весь флот зашумел в его поддержку. — Мы совершили великие деяния! Мы совершим и больше того! — И снова воины с моряками поддержали его криками.

И снова давешний моряк заговорил с Сократом.

— Разве ты не вооружишься? — спросил он. — Ведь таков был приказ.

— Я сделаю то, что покажется мне правильным, — ответил Сократ, в ответ на что его собеседник лишь почесал в затылке.

Сократ спустился в трюм. Там гоплиты, кряхтя, влезали в снаряжение, задевая товарищей локтями и коленями, а также ругаясь, когда товарищи задевали их. Он протолкнулся через вооружавщихся пехотинцев к своему кожаному мешку.

— Давай-давай! — сказал ему кто-то, чей голос дрожал от возбуждения. — Быстрей! Давно пора разогнать этот притон мерзких геминидов!

— Действительно пора? — сказал Сократ. — Они и впрямь такие мерзкие? Откуда ты знаешь?

Гоплит уставился на него так, как если бы Сократ произнес эти слова по-персидски. Вслед за этим воин поправил на поясе ножны и проверил правой рукой, успеет ли он обнажить меч, если в этом будет нужда.

Наверху на палубе веслокомандующий скомандовал: «Уоп!», и гребцы перестали двигать веслами. Кто-то сказал:

— Никто не пришел помочь нам пришвартоваться. Ну и пусть их раздерут Эриннии! Сами справимся.

Один из моряков выскочил на берег. Другие моряки бросили ему канаты, которые упали на причал. Он привязал транспорт покрепче.

В следующее мгновение был спущен трап. На палубе закричал командир:

— Всем гоплитам выгружаться! Сойти с причала и построиться на суше!

Воины, почти все как один готовые к сражению, с радостным криком повиновались, толпой двинувшись по направлению к корме, чтобы достичь трапа. С мешком через плечо вернулся на афинскую землю и Сократ.

Этот транспорт был не первым, достигшим берега. Командиры в красных плащах уже орали на берегу:

— Построиться в фалангу! У нас еще полно работы, и мы ее сделаем как надо, клянусь Зевсом!

Боевой порядок только начал формироваться, но Сократ уже двинулся на север, по направлению к Афинам. Один.

— Эй, ты! — закричал командир. — Куда это ты собрался?

Сократ на мгновение остановился.

— Домой, — ответил он спокойно.

— Что-о? О чем это ты говоришь? Нам еще предстоит драться, — сказал командир.

Сократ покачал головой:

— Нет. Когда афинянин дерется с афинянином, кто может сказать, чье дело правое, а чье неправое? Не желая творить неправду или же пострадать от оной, я пойду домой. Прощай. — Отвесив вежливый поклон, он зашагал снова.

Судя по стуку приближавшихся сандалий, командир пошел за ним вслед. Догнав Сократа, он схватил его за руку:

— Так делать нельзя!

— О нет, можно. И я сделаю именно так. — Сократ стряхнул руку командира со своей. Командир схватил его снова — после чего неожиданно заметил, что сидит в пыли. Сократ же продолжал шагать.

— Ты об этом пожалеешь! — закричал командир ему вслед, медленно поднимаясь на ноги. — Вот погоди, узнает об этом Алкивиад!

— Никто не заставит меня пожалеть о правильном поступке, — сказал Сократ. Шагая с удобной для себя скоростью, повинуясь своей собственной воле, он продолжал движение к городу.

Он шел между Длинных Стен, по-прежнему в одиночку, когда сзади послышался шум копыт и ритмический грохот тысяч маршировавших ног. Он сошел с дороги, но продолжал идти. Мимо проехал на лошади Алкивиад в своем пурпурном хитоне. Заметив взгляд Сократа, он улыбнулся и помахал рукой. Сократ снова опустил голову.

Наконец всадники во главе с Алкивиадом проехали. За ними последовали гоплиты и пелтасты. А за ними — огромная топла гребцов без какого бы то ни было снаряжения, вооруженных ножами и всем, чем попало. Они также шли в боевом темпе, и вскоре оставили Сократа далеко позади. Впрочем, он все равно продолжал идти, пусть и не спеша.

* * *

— Тиран! — кричали на Алкивиада с афинских стен. — Богохульник, надругавшийся над святыми тайнами! Гермокрушитель!

— Я доверил решение своей судьбы богам, — ответил им Алкивиад, заодно рассказывая свою историю тем, кто о ней не слышал. — Я молился им, дабы они сокрушили меня, если я был виновен, и одарили меня триумфом, если я виновен не был. Я остался жив. Я достиг триумфа. Боги истину знают. Знаете ли ее вы, афиняне? — Он повысил голос: — Никий!

— Да? Что такое? — Никий явно был встревожен. Если бы он находился в городе, то наверняка защищал бы город от Алкивиада. Но он был здесь, и потому мог быть полезен.

— Ты был там. Ты можешь сказать афинянам, говорю ли я правду. Разве не обратился я к богам? Разве не вознаградили они меня победой, как я и просил их, в знак моей невиновности?

Если бы Никий сейчас солгал, то это сильно осложнило бы Алкивиаду жизнь. Никий не мог этого не знать. Будь на его месте Алкивиад, ему пришлось бы бороться с искушением, и еще неизвестно, кто бы в этой борьбе победил. Но Никий был предельно честен, так же как и предельно благочестив. Он кивнул головой, пусть и с таким выражением лица, как будто только что попробовал несвежей рыбы:

— Да, сын Клиния. Все было так, как ты говоришь.

Его голос был еле слышен Алкивиаду, не говоря уже о воинах на городских стенах. Алкивиад показал на защитников города и сказал:

— Так скажи афинянам правду.

Лицо Никия стало еще более недовольным. Все же он сделал то, о чем Алкивиад его попросил. «Все делают то, о чем я их прошу,» — благодушно подумал Алкивиад. Выполнив просьбу, Никий повернулся к Алкивиаду и прошипел:

— Я попросил бы тебя больше не вовлекать меня в свои козни.

— Какие козни, о наилучший? — спросил Алкивиад, широко раскрыв глаза с видом оскорбленной невинности. — Я всего лишь попросил тебя сказать этим людям правду.

— Чтобы ты смог захватить город, — сказал Никий.

— Нет. — Алкивиад покачал головой, хотя, конечно, «да» было бы более верным ответом. Но он продолжил: — Если ворота мне и не откроют, я все равно достигну преимущества очень скоро. Зерно к нам идет из Византия и других мест, которые еще дальше. Пирей в моих руках, так что по морю не придет ничего. Пройдет немного времени, и Афины проголодаются — а потом проголодаются еще больше. Но я не думаю, что до этого дойдет.

— Почему же нет? — потребовал ответа Никий. — Против тебя встал весь полис во всеоружии.

— А, ерунда, — ласково сказал Алкивиад. — По крайней мере половина полиса находится снаружи города, со мной. А если ты думаешь, что все в городе против меня, то подумай-ка еще. Если б ты послушал рассуждения Сократа о целом и его частях… — Как он и ожидал, Никию его слова не понравились. Спрятав улыбку, Алкивиад посмотрел по сторонам. — Кстати, а где Сократ?

Находившийся поблизости гоплит ответил:

— Он в городе, о благороднейший.

— В городе? — одновременно сказали Алкивиад и Никий, одинаково удивленные. Придя в себя первым, Алкивиад спросил: — Как же ему это удалось?

Гоплит показал на небольшую калитку в городской стене:

— Он сказал воинам, стоящим там на страже, что не собирается ни с кем воевать, и считает, что афинянам не следует воевать с афинянами, — он докладывал об этом Алкивиаду с удовольствием, как поступили бы на его месте большинство афинян, — и хочет войти и увидеть свою жену.

— Увидеть Ксантиппу? Я бы не сказал, что он так давно не был дома, — сказал Алкивиад. Жена Сократа была весьма строптива. — И стражники его пропустили?

— Да, о благороднейший. Я думаю, один из них был знаком с Сократом и раньше, — ответил гоплит.

Никий закудахтал подобно курице:

— Вот видишь, Алкивиад? Даже твой ручной софист не хочет участвовать в гражданской войне.

— Он никакой не ручной. Он не более ручной, чем снующий по холмам лис, — сказал Алкивиад. — И софистом он себя тоже не считает. За свои поучения он никогда не взял ни обола.

Никий продолжил свое кудахтанье. Алкивиад перестал его слушать. Он уставился на калитку. Тот факт, что Сократ прошел в Афины, лишь подтвердил правоту Алкивиада. Не все воины, защищавшие город, были верны тем людям, которые пытались его убить, прикрываясь законом. Небольшая беседа с глазу на глаз, предпочительно ночью, когда вокруг поменьше посторонних ушей — и кто знает, что из этого получится?

Алкивиад полагал, что ему это известно. Ему не терпелось выяснить, прав он или нет.

* * *

Калитка открылась тихо, очень тихо. Как и повелел им прошлой ночью шепотом Алкивиад, стражники смазали оливковым маслом столбы, соединявшие калитку с камнями сверху и снизу. Раздайся сейчас скрип — и это было бы… «очень неудобно», подумал Алкивиад, быстро двигаясь к калитке во главе колонны гоплитов.

— Тебе не следует идти первым, — прошептал ему один из них. — Если это ловушка, тебя сразу схватят.

— Если это ловушка, меня схватят так или иначе, — спокойно ответил Алкивиад. — Но если б я думал, что это ловушка, разве я бы в нее сунулся?

— Кто знает? — ответил гоплит. — Ты мог бы просто подумать, что как-нибудь перехитришь их и в ловушке.

Алкивиад засмеялся:

— Ты прав, я мог бы. Но я так не думаю. Бояться нечего. Город подобен женщине — если уж ты внутри, то победил. — Солдаты также засмеялись. Но Алкивиад совсем не шутил, ну разве что самую малость.

У него не было копья. Его левая рука сжимала щит, увенчанный его собственной эмблемой. Неся меч в правой руке, он прошел сквозь калитку, прошел сквозь стену, прошел в Афины. В каком-то смысле это действительно напоминало совокупление. «Нагнись, о мой полис. А вот и я, неожиданно тебя берущий.»

Если взятие города неожиданным не было, если враги Алкивиада и впрямь подстроили ему ловушку, то она должна была захлопнуться сразу же по его проникновении. Это было бы единственным мгновением, когда бы они знали точно, где он находится. Но темнота внутри казалась спокойной и спящей. Если не считать открывших ворота стражников, двигались и разговаривали лишь следовавшие за Алкивиадом гоплиты.

Сотни две воинов вошли в город за своим полководцем. Он послал небольшие отряды налево и направо, чтобы они захватили другие ворота и пустили внутрь остальных своих товарищей. Как скоро защитники города поймут, что Афины уже не в безопасности? Судя по бряцанью оружия и крикам, раздавшимся у других ворот, этот момент только что наступил.

— Вперед, — сказал Алкивиад остальным воинам, находившимся поблизости. — Займем агору, займем Акрополь, и город наш.

Они поспешили в темноту, практически абсолютную. Ночь была временем для сна. Там и сям в закрытых окнах светились лампы. Один раз Алкивиад услышал на своем пути звуки флейт и громкое, пьяное пение — кто-то устроил симпозий, несмотря на гражданскую войну. Улицы сходились, расходились, упирались в другие, вели в тупики. Ни один человек, рожденный вне Афин, не смог бы отыскать дорогу.

Когда Алкивиад и его товарищи дошли до агоры, света стало больше. Вокруг Толоса горели факелы. Здесь всегда заседали по крайней мере семнадцать членов Буле. Алкивиад показал на здание.

— Займем его, — сказал он. — Этим мы их обезглавим. Пошли, мои дорогие. Вперед!

Элелеу! — заревели гоплиты. Рядом со зданием стояла кучка стражников. Когда на них набросилось так много человек, стражники бросили копья не землю и подняли руки вверх. Двое из них упали на колени, моля о пощаде.

— Пощадить, — сказал Алкивиад. — Чем меньше крови мы прольем, тем лучше.

— Что это там за шум? — раздался голос из Толоса.

Алкивиад никогда не мог удержаться от драматического жеста. Здесь он даже и не пытался. Войдя в здание, он гордо показал его обитателям свой щит, на котором был изображен Эрос с молнией в руке. Этот щит помог Алкивиаду стать знаменитым — по мнению некоторых людей, знаменитым печально.

— Добрый вечер, о наилучшие, — вежливо сказал Алкивиад.

Члены совета вскочили на ноги. Это было даже лучше, чем он ожидал. Среди них были Андрокл и Теттал, сын Кимона, два его злейших врага — именно Теттал призвал Собрание голосовать за отзыв Алкивиада с Сицилии.

— Алкивиад! — с ужасом воскликнул Андрокл. Его бы так не ужаснула и сама Медуза, увидев которую, он превратился бы в камень. Остальные члены Толоса были рады гостю не больше.

Отвесив поклон, Алкивиад ответил:

— Я весь к твоим услугам, мой дорогой. Я хотел бы уведомить тебя о том, что все мое войско в настоящий момент находится в городе. Те, кто мудры, будут вести себя соответственно. Те, кто не столь мудры, будут сопротивляться, совсем недолго — и поплатятся за это.

Он снова отвесил поклон и улыбнулся самой доброй улыбкой, на которую был способен. Если его враги выберут сопротивление, то все еще могут сразиться за Афины, и, возможно, даже победить. Они должны были поверить, что у них нет возможности сопротивляться, нет надежды. Если они в это поверят, то так оно и будет.

— Да ты точно злой гений, порождение Тартара! — взорвался Таттал. — С тобой надо было разобраться еще до того, как ты отплыл в Сицилию.

— У вас была возможность это сделать, — ответил Алкивиад. — Когда впервые возник вопрос о том, кто осквернил гермы, я попросил, чтобы суд был скорым. Я хотел защитить свое доброе имя еще до отплытия флота. Это вы все задерживали.

— Нам нужно было найти свидетелей, — сказал Теттал.

— Ты хочешь сказать, вам нужно было найти лжесвидетелей, — ответил Алкивиад.

— Они не лгут. Они говорят правду, — упрямо сказал Теттал.

— Говорю тебе, они лгут. — Алкивиад наклонил голову. Да, этот шум производили идущие по городу гоплиты, чьи щиты то и дело ударялись о поножи и панцири. А вот это было его имя, звучавшее в их устах. Выходит, он все же сказал правду. Судя по всему, его воины действительно захватили Афины. Он снова повернулся к обитателям Толоса: — И говорю вам, что сейчас у вас последняя возможность сдаться и сохранить свои жизни. Когда сюда придут мои главные силы, будет уже поздно. Что скажете, благородные афиняне? — Он произнес это вежливое обращение со злой иронией.

Они сказали именно так, как он и предвидел:

— Мы сдаемся. — Это был унылый, ворчливый хор голосов, но все же хор.

— Уведите их прочь, — сказал Алкивиад своим воинам. — Вместо них мы приведем в Толос кого-нибудь почестнее. — Смеясь и улыбаясь, гоплиты увели членов Буле в ночь. Алкивиад остался. Он опустил на пол свой щит и радостно воздел к небу руки.

«Наконец-то!» — подумал он. — «Клянусь всеми богами — если они существуют — наконец-то! Афины мои!»

* * *

На первый взгляд могло показаться, что в полисе ничего не изменилось. Все так же вбивал гвозди в подошвы башмачник Симон. По-прежнему близ его лавки, в тени оливкового дерева, собиралась небольшая компания юношей и молодых людей. И, как ни в чем не бывало, с ними спорил о чем попало Сократ.

О том, что произошло за время его отсутствия, Сократ не упоминал не единым словом. В конце концов мальчик по имени Аристокл, которому нельзя было дать больше двенадцати, задал ему вопрос:

— Как ты думаешь, Сократ, был ли прав твой гений, призывая тебя отправиться на запад?

Несмотря на свои младые лета, Аристокл отличался недюжинным и ясным рассудком, что Сократу очень нравилось. Вот и этот вопрос он сформулировал четко и прямо, как взрослый мужчина. О том, чтобы так же прямо ответить, Сократ мог только мечтать. После некотого промедления — что было для него совсем не типично — он ответил:

— Мы одержали победу в Сицилии, и это может быть для полиса только хорошим. И мы одержали победу в Спарте, где никогда не побеждал ни один чужеземец. Спартанские цари обсуждают с Алкивиадом условия мира прямо сейчас. Это тоже не может не быть хорошим для полиса.

Он искал истину подобно влюбленному, добивающемуся своей возлюбленной. Он искал ее всегда. Он знал, что будет искать ее и впредь. Однако сейчас он понимал, что данный им ответ не соответствовал истине в полной мере. Понимал это и Аристокл:

— И все же ты полон сомнений. Почему?

— Я знаю, почему, — сказал Критий. — Из-за Алкивиада, вот почему.

Сократ знал, в чем дело — Критий завидовал Алкивиаду самой черной завистью. Алкивиад сделал в Афинах то, о чем Критий не мог и мечтать. От недостатка амбиций Критий не страдал никогда. Возможно, эти амбиции были направлены на то, чтобы принести пользу полису. Вне всякого сомнения, они были направлены на достижение личной выгоды. И вот теперь он был переплюнут, да еще как! Оставалось только гневно злословить.

Что, впрочем, не означало, что Критий был неправ. Алкивиад действительно Сократа беспокоил — впрочем, он беспокоил его уже давно. Алкивиад был умен, красив, любезен, очарователен, величествен — однако в нем эти качества могли послужить как добру, так и злу. Сократ сделал все, что мог, дабы указать Алкивиаду верное направление. Но в этом возможности других людей ограничены — окончательное решение человек принимает сам.

Аристокл перевел взгляд с Сократа на Крития (они родственники, вспомнил Сократ) и обратно.

— Он прав? — спросил мальчик. — Ты боишься Алкивиада?

— Я боюсь за Алкивиада, — ответил Сократ. — Разве не верно то, что человек, достигший огромной власти, привлекает также огромное внимание, ибо все хотят узнать, как он эту власть употребит?

— Пока он не сделал ничего дурного, это уж точно, — сказал Аристокл.

— Пока, — пробормотал Критий.

Проигнорировав это замечание, что многим было бы не под силу, мальчик сказал:

— Почему мы должны обращать огромное внимание на человека, который не сделал ничего дурного? Разве что для того, чтобы перенять у него все хорошее.

— Когда речь идет об Алкивиаде, — сказал Критий, — как бы не перенять у него все дурное.

— Да, многие могут сделать и это, — сказал Аристокл. — Но разве это правильно?

— Какая разница, правильно это или нет? Так будет, и все тут, — сказал Критий.

— Подожди-ка, — Сократ поднял руку и взмахнул в сторону агоры. — Прощай, Критий. На сегодня с меня довольно общения с тобой, да и с любым другим человеком, который спрашивает: «Какая разница, правильно это или нет?» Ибо что же может быть важнее? Если человек знает, что правильно, то как же он может поступить неправильно?

— Зачем ты спрашиваешь меня? — отпарировал Критий. — Лучше поинтересуйся у Алкивиада.

В этом было достаточно истины, чтобы ужалить Сократа, но он был слишком гневен, чтобы обидеться. Он снова взмахнул рукой, на этот раз более резко:

— Уходи. И не возвращайся, пока не излечишь свой язык, а еще лучше — свой дух.

— О, я уйду, — сказал Критий. — Но ты обвиняешь меня, тогда как тебе следует обвинять себя самого, ибо именно ты обучил Алкивиада тому самому добру, которое он ни в грош не ставит. — Он зашагал прочь.

И эта стрела не пролетела мимо цели. Делая вид, что ему не больно, Сократ повернулся обратно к своим собеседникам, стоявшим под оливковым деревом:

— Ну, друзья мои, о чем это мы говорили?

Беседа не прекращалась почти до самого заката. Когда она наконец завершилась, Аристокл подошел к Сократу и сказал:

— Поскольку мой родственник так перед тобой и не извинился, позволь мне сделать это за него.

— Ты благороден, — с улыбкой сказал Сократ. Аристокл вполне заслуживал улыбки — он был красивым мальчиком, готовый через два-три года превратиться в прекрасного юношу, хотя широкие плечи и слишком развитая мускулатура и не дадут ему достигнуть совершенства. Впрочем, несмотря на внешность Аристокла, Сократ продолжил: — Но как это один человек может просить прощения за другого?

Вздохнув, Аристокл ответил:

— По правде говоря, я и не могу. Но я желал бы мочь.

После этого Сократ улыбнулся еще шире:

— Твое желание благородно. Я вижу, ты стремишься к добру. Это не очень-то типично в таком молодом возрасте. По правде говоря, это не очень-то типично в любом возрасте, но особенно в очень молодом, когда человек еще не успел обдумать подобные вещи.

— В моих мыслях я вижу образы — если хочешь, формы — идеального добра, идеальной истины, идеальной красоты, — сказал Аристокл. — Впрочем, в мире они всегда несовершенны. Как же мы можем эти идеалы достичь?

— Давай пройдемся. — Сократ положил руку мальчику на плечо, в знак не физического желания, а отчаянной надежды, которую он почти оставил. Неужели он наконец встретил человека, чьи мысли совпадали с его собственными? Будучи даже так молод, орел показывал свои когти.

Они долго говорили этой ночью.

Окончание следует

[syndicated profile] berkovich_club_feed

Posted by Леонид Комиссаренко

Вечером на корме состоялся грандиозный в тех условиях банкет, на который приехал из Вешенской сам Шолохов. Он как член ЦК КПСС зачитал указ и поздравил виновника торжества. Потом был устроен импровизированный капустник, его вел Юрий Никулин. Потом… все напились в драбадан, не исключая и дам с нижней палубы.

Особое поручение

Марк Штейнберг

Во второй половине 50-х годов прошлого века Ашхабад еще не пришел в себя после катастрофического землетрясения 1948 года. Неразобранных руин оставалось немало.

Среди самых заметных — бывшая кафедральная мечеть на проспекте Свободы, главной улице города. Она была построена в XIX веке, и крохотные ее кирпичики скреплялись каким-то сложным раствором невероятной прочности. Поэтому, видимо, мечеть не рухнула, а лишь пошла трещинами по вертикали.

В году 1956-м верующие мусульмане обратились к Хрущеву с просьбой разрешить им восстановить мечеть. Ответ последовал незамедлительно: в трехдневный срок снести и доложить.

Основным специалистом в гарнизоне по такого рода делам был автор этих строк, и выполнение московской директивы пришлось на его долю. Осмотрев мечеть, я доложил, что за оставшиеся два дня могу лишь повалить ее взрывами наружных зарядов, так как на бурение шурфов времени не хватает. Но при наружных взрывах гарантирую, что оконные стекла в радиусе 300 метров не уцелеют. А в этом радиусе были всякие официальные здания.

Последовала команда, устная: взрывать немедленно. На мою просьбу о письменном приказе ответили весьма недвусмысленно… Делать нечего, взорвал. Стекла полетели, санкций, впрочем, не последовало.

Вспоминаю об этом случае, потому что через несколько лет на месте той мечети соорудили памятник крупнейшему туркменскому поэту Махтумкули, жившему в XVIII веке. Поскольку никаких его портретов до нас не дошло — да их и не существовало! — то монумент имел обличье народного артиста ТССР Алты Карлиева, сыгравшего множество раз роль Махтумкули в пьесах, ему посвященных. Алты Карлиев был режиссером-постановщиком и сыграл главную роль в фильме, где довелось участвовать и мне.

«Особое поручение»

Этот фильм снимался в 1958 году. В нем было множество батальных сцен, а на ашхабадской киностудии не имелось пиротехников. Потому-то киношники и обратились к начальнику гарнизона. Тот дал команду, и через пару дней на двух такси я с саперами отправился в район съемок, потому как у киностудии своих машин не было. Так и проездили мы на такси: в одной машине — подрывники, в другой — ящик тротила: не положено возить взрывчатку вместе с людьми.

Когда мы приехали, я был буквально оглушен распоряжениями, которые обрушивались из нескольких рупоров. Кого слушать-то? Решил подчиняться самому почтенному с виду. И не ошибся. Это был тоже режиссер — Иванов-Барков из Киева, как оказалось, именно он и руководил всем процессом съемок.

На съемках фильма «Особое поручение»

На съемках фильма «Особое поручение». Капитан М. Штейнберг и оператор Одиноков

Однако из его указаний получалось, что делать предстоит именно то, что строжайше запрещалось армейскими правилами безопасности: взрывать в непосредственной близости к людям. А то, что они были актерами, наших правил ведь не отменяло.

В кинопиротехнике применялся в основном дымный порох — зелье хоть и маломощное, но коварное: взрывается от удара, от искры, а порой от чего угодно. И дает больше пламени, чем бризантного эффекта, потому и не применяется в армейской практике. Впрочем, у ашхабадцев средств взрывания, как говорится, ни синь-пороха не оказалось. Я и привез стандартное ВВ, тротил, который на порядок мощнее. Так что пришлось все время экспериментировать, а при взрывных работах это дело чрезвычайно опасное.

Применил привычную для подрывников «метелку» — готовую проводную сеть, позволявшую не вязать при каждом дубле новую. Чтобы уменьшить силу взрыва, но получить нужный эффект, мы дробили тротиловые шашки на крохотные заряды и засыпали угольной пылью. Это позволяло устраивать пышные дымные султаны почти рядом с пешими и конными. Фильм-то был о событиях Гражданской войны в Туркмении.

Незамысловатый сюжет фильма пересказывать не стану. Но и его местные киношники снимали под патронажем киевлян. Из Киева приехал не только Иванов-Барков, но и директор фильма Глыбовский, оператор Одиноков, главная героиня и другие специалисты, рангом пониже.

Дела с пиротехникой вскоре пошли на лад. Съемочному начальству по душе пришлась быстрая перезарядка при дублях, возможность максимально безопасно устраивать эффектные кинотрюки с применением взрывчатки. Даже киевляне говорили, что такого не делали у себя. Видимо, дымный порох не позволял.

Впрочем, при одном трюке случился скандал. В этом эпизоде местный белогвардеец с двумя чемоданами награбленного добра, удирая от красных, добирается до вокзала, где под парами ждет эшелон. Он ставит на землю чемоданы и с ликующей физиономией оборачивается к преследователям. В это время в него попадает снаряд. Взрыв, чемоданы — в клочья.

Выполнялось это так: актер ставил чемоданы на подготовленный заранее фугас, оборачивался с ликующим видом и выбегал из кадра в укрытие. Гремел взрыв, разнося чемоданы. На беду, актер подсмотрел, как саперы готовили фугас. И когда он встал на него, вместо ликования его лицо изображало неподдельный ужас. Тем не менее взрыв состоялся, и чемоданов не стало.

Принесли два запасных, устроили дубль, но результат не изменился. Актер безнадежно трусил. Пока перезаряжали фугас, с ним провели соответствующую работу, убеждая в безопасности эпизода. Вроде убедили. Однако оказалось, что чемоданов больше нет. Иванов-Барков матерился по-русски, Алты Карлиев — по-туркменски. И тут кто-то вспомнил, что видел чемоданы в фургоне директора фильма Глыбовского. А он в ту пору уехал в Ашхабад. Чемоданы выпотрошили и принесли. Это были добротнейшие, настоящей кожи, чехословацкого производства вещи. Подлинные сокровища по тем скудным временам.

Иванов-Барков, однако, скомандовал: «Под мою ответственность, взрывайте!» На сей раз ликование получилось, а чемоданы тоже вполне исправно разнесло на клочки. Но потом, когда Глыбовский вернулся из Ашхабада, грохота было не меньше, чем при взрыве на вокзале.

Батальные съемки длились почти месяц. Мастера кино остались довольны армейскими подрывниками. Я же был просто счастлив, что все завершилось благополучно, и не думал, что приобретенный опыт еще пригодится. Но это произошло через 12 лет.

«Чрезвычайный комиссар»

Картина с таким названием снималась на киностудии «Узбекфильм» режиссером Али Хамраевым в 1960 году. Снова речь шла о событиях Гражданской войны, когда в Среднюю Азию прибыл комиссар Петр Кобозев с чрезвычайными полномочиями. На его роль был приглашен Армен Джигарханян.

Батальные сцены снимались в предгорьях Чимгана за городом Чирчик, где в то время довелось мне служить. И надо же такому случиться, чтобы на одной из первых съемок сгорел фургон пиротехнического цеха и погибли его хозяева. Ожоги получили несколько актрис, сам Джигарханян не пострадал лишь потому, что был в кожаных галифе, как и положено комиссару Гражданской войны.

Поскольку к съемкам были привлечены войска, начальство «Узбекфильма» обратилось к командованию ТуркВО с просьбой выделить специалиста-взрывника. Там припомнили мой ашхабадский опыт — и я оказался в лагере киношников. Умудренный опытом «Особого поручения», прихватил с собой аппаратуру «Краб-ИМ» (система избирательного минирования). Она была на порядок эффективней допотопной «метелки», которую я использовал в Ашхабаде, и позволяла быстро перезаряжать заряды, точно выполнять команды оператора, устраивать пироэффекты.

По моей просьбе раздобыли небольшие броневые плитки. На них саперы устанавливали крохотные кусочки тротила и обильно засыпали угольной пылью. Броню такие зарядики не крошили, но позволяли избежать разлета камней и комьев грунта. Все это очень понравилось режиссеру Али Хамраеву и художнику-постановщику Гаспарову, которые даже усложнили сценарий, приблизив к взрывам каскадеров.

К концу съемок Хамраеву и Гаспарову присвоили звания заслуженных деятелей искусства, и по случаю, так сказать, двойного праздника был устроен грандиозный плов в Брич-Мулле. Выступая с речью, режиссер пообещал привлекать меня на все свои батальные съемки, от чего Б-г миловал.

Впрочем, недолго. Весной 1974 года я был командирован с аналогичным заданием на съемки куда более известного фильма.

«Они сражались за Родину»

Фильм снимался по специальному постановлению Кремля, к празднованию 30-летия Победы в 1975 году. Автором сценария, режиссером-постановщиком и исполнителем одной из главных ролей был Сергей Бондарчук. Но и кроме него в ленте снималась блестящая плеяда актеров: В. Тихонов, В. Шукшин, Ю. Никулин, Г. Бурков, Н. Мордюкова, И. Скобцева.

Сценарий был выстроен по одноименному роману Михаила Шолохова, он же числился в соавторах Бондарчука. Они выбрали место батальных съемок на Дону, неподалеку от станицы Клетской, у хутора Мелологовского, принадлежавшего совхозу «Перекопский». Там и пришвартовали двухпалубный пассажирский речной теплоход, который «Мосфильм» арендовал в качестве гостиницы для съемочной группы.

На верхней палубе размещалась, так сказать, элита: актеры и администрация. Каюты были двухместными, но их обитатели в основном размещались по одному. Меня поселили там же. На нижней палубе в четырехместных каютах жили рядовые съемочной группы: декораторы, костюмеры, гримеры, осветители и пр. Почти все они были молодыми женщинами и весьма лояльно относились к мужской части населения верхней палубы. На корме работал ресторан, а внизу — столовая для низкооплачиваемых лиц.

И, наконец, суперэлита в лице Сергея Бондарчука и его жены Ирины Скобцевой размещалась в сборном доме, сооруженном на берегу Дона невдалеке от плавучей гостиницы. Его прозвали «Дом на набережной».

В трех километрах ниже по течению был развернут лагерь сводного полка, где мирно уживались «немцы» и «наши», пехота, танкисты и кавалеристы. Там же находились мои подчиненные: саперы-подрывники и рота полевого водоснабжения из ТуркВО. Рота обеспечивала питьевой водой лагерь, теплоход и «Дом на набережной».

Съемки были весьма масштабными, в них были задействованы сотни солдат, десятки танков и другой техники. Масштабность требовалась и от пиротехники: взрывы нужны были мощные и многочисленные. К тому же — максимально приближенные к людям. Бондарчук хотел, чтобы все было как в настоящем бою, и если что-то не получалось, назначались дубли. Конечно, дублирование на сцене театра провести куда как проще, а в полевых условиях, где масса людей и техники, это занимало много времени и требовало немалых усилий. Иногда за всю съемку удавалось один дубль осуществить.

Нас выручала новая подрывная техника: радиовзрыватели в сочетании с системой управляемого минирования. Они позволяли быстро заменять заряды, когда назначался дубль, так как не требовалось никакой проводной сети. Пригодился и опыт, полученный в прошлом. Я устраивался с пультом под операторским краном, где восседал второй режиссер Яков Сегаль, который вел съемку, и выполнял его команды.

Во время съемок произошли два знаменательных события. На одно из них, прямо в поле, приехала Ирина Скобцева, что случалось нечасто, и во всеуслышание объявила, что Тихонову присвоили звание народного артиста СССР. Съемка пошла комом, хотя этого указа давно ожидали и спорили, когда он состоится.

Вечером на корме состоялся грандиозный в тех условиях банкет, на который приехал из Вешенской сам Шолохов. Он как член ЦК КПСС зачитал указ и поздравил виновника торжества. Потом был устроен импровизированный капустник, его вел Юрий Никулин. Потом… все напились в драбадан, не исключая и дам с нижней палубы.

Вообще-то выпивка у населения теплохода была в чести. Благо не пресекалась начальством, которое и само не прочь было пригубить. Правда, прикладывались в основном, когда по случаю непогоды не было съемки. В остальное время удушливый зной и изнурительные съемки не больно-то способствовали приему вовнутрь. Кондиционеры стояли только в «Доме на набережной». Все жители теплохода щеголяли максимально раздетыми.

За одним, впрочем, исключением: Василий Макарович Шукшин до самого отбоя не снимал вылинявшую униформу бронебойщика Лопахина, роль которого играл. Он вообще выделялся какой-то глубокой сосредоточенностью, что ли. Пил много крепчайшего кофе, благо на корме его варили мастерски. А вечером брал в каюту большой китайский термос с этим же напитком и работал там допоздна. Порой я ездил на вечернюю поверку в военный лагерь, где были подчиненные мне подразделения. Возвращался поздно. В плавучей гостинице все спали, светился только иллюминатор шукшинской каюты. Он сидел за куцым столиком и писал.

Как-то в самом начале октября все ушли на съемку, а Василий Макарович из каюты не вышел. Его и не хватились, потому что в том эпизоде он не участвовал. А палубный матрос, убиравший каюты, своим ключом открыл шукшинскую и увидел его бездыханным. Приехали военные врачи из лагеря, констатировали, что умер Василий Макарович еще ночью, скорее всего — от инфаркта.

На следующий день в Клетскую прилетела Лидия Федосеева-Шукшина, теперь уже вдова Василия Макаровича. Она-то и увезла его тело в Москву. До сих пор имеют хождение разные слухи о причинах смерти Шукшина. Не берусь судить, да и не вправе.

Съемки же продолжались, с коррективами на случившееся. Только все участники их были сначала, как бы поточнее выразиться… пришиблены, что ли. Потом — прошло…

Когда-то я написал о киносъемках:

…Мотают метры кинопленки
Сумятицу батальных сцен.
Окопы, танки и обломки
Кирпичных и фанерных стен.

Полотна рваные палаток,
Пожаров гарь, тротила вонь,
Саперы шалыe в бушлатах.
Сигнал: «Внимание!.. Огонь!»

И бьет наотмашь
грохот взрывов.
До неба дымные столбы.
Тряся разодранною гривой,
Земля взлетает на дыбы…

Profile

kostyad

August 2017

S M T W T F S
  12345
67891011 12
13141516 17 1819
20212223242526
2728293031  

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 02:48 pm
Powered by Dreamwidth Studios